– Ойху! Ойху! – заблеял однако по-козлинному. – Бизда айбасы! Ойху!
Мыкола в проулке встал и ухо навострил и еще кому-то рукой замахал, но Куров вернулся и повлек крестника за собой.
А шаман в козлятнике в раж вошел – визжит, шипит, пляшет, аж стенки трясутся. Коза с козлом даже затихли от такого концерта. Пожалуй, минут пять прыгал и орал, а потом вдруг захрипел, забился и стих. Сова помедлила, замок сняла и, крадучись, заглянула: лежит дедушка на соломе, выгибается, словно от падучей, и уже не дышит.
– Батюшки!
А тот подрыгал еще ногами и вовсе размяк. Старая ветеринарша на скотский падеж за свою жизнь насмотрелась и тут сразу поняла – издох шаман-то! Хоть и боязно, да приблизилась, пульс на запястье пощупала, набралась храбрости и к груди ухом прислонилась – не бьется сердце!
Пена на губах, и все три глаза закатились…
– Ты чего это, дедушка? – ногой попихала, потрясла за плечи. – Кто же будет злых духов гонять?
Шаман уже, как кисель, жидкий стал и растекся по соломе.
Сова вскочила и в хату. Телефон ей, как ветерану партизанского движения, давно поставили, но вечно что-то в нем замыкало – куда ни звонишь, все на свинарник попадаешь. Раза с десятого угадать-то было можно и в «скорую» попасть, да ведь кому попало не скажешь, что у тебя в козлятнике мутант или шаман помер, надо Оксане сообщать. И только Елизавета Трофимовна через дедову половину вышла на Украину, глядь, – а она уже к хате бежит, с баульчиком, и халатик на ветру развевается.
– Что у вас случилось, бабушка? – Запыхалась, глаза тревожно бегают.
Сова вдруг смутилась: как сказать-то, что у них в козлятнике не просто человек – шаман якутский, которого все за мутанта принимают, и еще ко всему теперь покойный. Испугается, чего доброго…
– Мы-то все живы, слава богу…
– Я же чувствую! – выпалила Оксана. – С кем-то беда! Прямо сердце пронзило! Вы что-то скрываете, бабушка!
– Ты только ничего не бойся… – Бабка повлекла ее за собой. – Пойдем, сама глянешь.
– Кому?
– Человек он, человек, я рассмотрела. – Сквозь хату провела и к сараю. – Только в шкуры одетый и нечесаный, небритый. Шаман, я их в Якутии видала.
– Шаман?
– Старенький, может, чуть помоложе Степана Макарыча. И не страшный, если приглядеться. В бубен бил-бил, кричал-кричал, а потом ногами подрыгал и помер. Может, мухоморов переел? Пена пошла…
И дверь козлятника перед нею распахнула.