Мама, однако, в своих дизайнерских брюках с рубашкой цвета хаки и туфлями на каблуках. Ее густые каштановые волосы элегантны и красиво завиты.
— Привет, мам, — бормочу я, затем прикрываю рот рукой.
Я пьянее, чем предполагала. Ой.
— Ты пила? — она качает головой и указывает на контейнеры с едой, полупустые пачки: — И что это за нездоровая пища? Что я говорила о похудении, Кимберли?
— Прости. — мой подбородок дрожит. — Мне жаль, что я тебя разочаровала, мам. Мне жаль, что тебе приходится торчать с кем-то вроде меня.
С каждым словом, слетающим с моих губ, слезы текут по щекам. Но это не только слезы. Они все, что я чувствовала с тех пор, как была ребенком.
Каждый раз, когда мама появляется на виду, я чувствую себя такой маленькой; я неправильно одеваюсь, неправильно дышу, неправильно веду себя.
Я существую неправильно.
— Если тебе жаль, исправь это. — она смотрит на меня свысока. — Будь достойна быть моей дочерью хоть раз в своей бесполезной жизни.
Я отчаянно киваю.
— Я все исправлю.
Она еще раз оглядывается, и ее губы сжимаются в тонкую линию, в отвращении, в разочаровании.
Мама не видит ни меня, ни шрама на виду, так как моя пижама с короткими рукавами. Она не видит слез, собирающихся в глазах, или криков, скрывающихся за этими слезами.
Она видит беспорядок, в котором застряла. Она видит кого-то, кто может разрушить ее имидж.
Это все, чем я была для нее с тех пор, как родилась, — обузой, чертовой ошибкой."
"Я слышала, как она сказала это папе в прошлом году, примерно в то время, когда мое психическое здоровье резко ухудшилось и туман стал моим постоянным спутником.
Мы не должны были позволять ей появиться на свет. Посмотри на нее. Она в полном беспорядке, Кэлвин.
Папа боролся с ней и вступился за меня, но я не помню его слов. Странно, как человеческий разум фокусируется только на определенных вещах. Я помню только, как она говорила, что я в беспорядке.
Возможно, это потому, что я всегда жаждала внимания, которого она никогда не давала, любовь, которую она никогда не проявляла, и заботы, на которую она не способна.
И все же я ловлю себя на том, что умоляю ее взглядом.
Посмотри на меня, мама.
Помоги мне.
Стань моей мамой.
Она поворачивается и уходит, даже не взглянув. Выходя, она бормочет себе под нос:
— Что я сделала, чтобы заслужить это?
Сильная волна тошноты накатывает на меня, и я открываю крышку, хватаясь за края обеими руками, и жду, пока ничего не выходит.