Коробейников перехватил мою руку, не дав коснуться.
— Слова улетают, но написанное остается, — произнес он значительно. — Это очень важно.
— Ну и что? — полюбопытствовал я. — Что-то получается?
— Пока нет, — вздохнул Антон Андреич. — Но логика и интуиция — они не дают мне потерять надежду.
В этот момент наше внимание привлекли невнятные, но очень громкие крики, доносящиеся из-за двери. Выйдя, мы имели сомнительное удовольствие лицезреть, как двое городовых с немалым, надо сказать, трудом, помещают в клетку вусмерть пьяного задержанного.
— Что здесь происходит? — спросил я городовых.
— Замятин, отставной подпоручик, — доложил один из них. — Задержали по Вашему приказанию.
Поручик, обнаруживший себя запертым, снова принялся разоряться оглушительно громко, но совершенно нечленораздельно. В камеру его засунуть, что ли? Оттуда хоть не так сильно слышно будет.
— Может, поддать ему, Ваше Высокоблагородие? — с надеждой спросил меня Евграшин.
Я его понимал, но принципы есть принципы.
— Пусть проспится, — велел я. — Завтра поговорим.
— Да, Яков Платоныч, — спохватился Евграшин, подавая мне конверт. — Вам тут письмо.
Письмо? Мне? Сердце забилось сильно и часто, сбилось дыхание.
Но уже в следующую секунду вернулось к привычному ритму. Это Нина всего лишь.
«Хочу тебя видеть, — писала мне Нежинская, — завтра, в полдень».
Нина Аркадьевна в своем репертуаре.
Внезапно в дверь участка вбежала чрезвычайно взволнованная Полина, воспитанница Воеводина, с которой я познакомился сегодня утром.
— Господин следователь! — закричала она. — Господин следователь! Несчастье! Мой опекун погиб. Упал с лестницы.
Как интересно! Вот так совпадение. Да вот только их не бывает.
Тело Воеводина и в самом деле лежало на лестнице.
— Похоже, шея сломана, — сообщил я городовым.
— Странно, — прокомментировал Евграшин, — сначала горничная пропала, теперь вот сам…
— Пальцы сломаны, — сказал я, продолжая осмотр. — Странно. Обычно при падении руки, ноги, шею ломают. А здесь пальцы.