— Но это по-прежнему не дает мне никаких оснований.
— Как? — удивилась она. — А смерть Воеводина — это что, тоже случайность?
— Странное падение с лестницы — это не доказательство убийства, — пояснил я предельно спокойно.
— Ну как же Вы не чувствуете, — вышла из себя Анна Викторовна, — что это все один большой клубок!
— Да чувствую я, чувствую, — успокоил я ее.
И снял с ее воротника маленький осенний листик, видимо, упавший с дерева и зацепившийся за кружево ее платья. Машинально снял, просто он меня раздражал безмерно, отвлекая внимание.
— Извините, — сказал я ей, — я тороплюсь.
И быстро пошел прочь. Сохранять внешнюю невозмутимость при разговоре я еще был способен. Но стоило мне коснуться лишь краешка кружева на ее воротничке, как все воспоминания, нежданные, непрошенные, нахлынули, снова погружая меня в отчаяние.
Анна, обнимающая меня, когда я вытащил ее из конюшни Молостовых.
Мы стоим в зеркальном коридоре, обнявшись, и она прижимается ко мне и шепчет: «Живой».
Маленький пальчик, касающийся моих губ на кладбище: «А я все думаю о нашей истории».
Горячие губы, касающиеся моих губ на складе, и кровь течет по виску.
Теплые полуоткрытые губы, мягкий локон под моими пальцами: «Вы нужны всей вселенной».
Я остановился, поняв, что ушел достаточно далеко и меня нельзя увидеть, оперся на первую попавшую стену и постарался выровнять дыхание.
Дыхание постепенно выровнялось, и сердце стало стучать почти в нормальном темпе. Только вот болело сильно, но с этим я смогу жить.
Когда я вернулся в управление, Коробейников допрашивал протрезвевшего подпоручика. Благодаря пуле, лежащей в моем кармане, я уже знал, что Замятин Сушкова не убивал, а судя по тому, что донеслось до меня сейчас, мог оказаться и свидетелем.
— Кто-то еще стрелял, — говорил подпоручик Антону Андреичу. — Я слышал один выстрел.
— Значит, выстрел слышали, — уточнил мой помощник.
— Ну да, был, — подтвердил Замятин. — Из охотничьего ружья. Я еще подумал, кто это в городе охоту устроил. Ну и вышел за ворота, взглянуть.
— Дальше, — поощрил его Антон Андреич.