Мои стрелки тоже предпочли уничтожать вражеских лучников, уклоняясь от их стрел, а копейщиками и пращниками пусть занимаются легионеры. Я все-таки сделал исключение и всадил стрелу в жердяя в высоком бронзовом шлеме с плюмажем из обрезанного белого страусового пера, которое склонилось криво, из-за чего складывалось впечатление, что головной убор не дощипали до конца. А ведь хозяин наверняка гордится этим пером, потому что должен был отдать за такую диковинку кучу денег или добыл в бою, сняв не с рядового воина.
Где-то минут через пятнадцать рядом с нами приткнулась к берегу вторая трирема, а потом еще одна и еще… Военные суда подошли к берегу и на другом фланге высаживавшейся римской армии, поддержали ее. Матросы поймали лодки, оставшиеся без гребцов, подогнали их к бортам транспортников, которые держались на большой глубине, и начали перевозить легионеров на берег. В итоге часа через три почти весь личный состав девятого и десятого легионов высадился и оттеснил бриттов на холмы, а потом и дальше.
Я приказал своим воинам не спускаться на берег. На триреме мы в большей безопасности. Когда прилив достиг высшей точки, продвинулись вперед и привязались к вбитым в землю кольям. Вскоре начался отлив, и трирема легла днищем на илистое, мягкое дно, от которого шля тяжелая вонь, напоминающая болотную, но с нотками гниющих водорослей.
47Утром меня вызвали к Гаю Юлию Цезарю. Судя по бледному лицу и подрагивающим рукам, недавно у проконсула был очередной эпилептический припадок. Он полусидел в постели, укрытый толстым одеялом их куньих шкур, сшитых в два слоя шерстью наружу — подарок эдуйского вождя Дивитиака.
— Мне сказали, что это ты первым пристал к берегу на триреме и поддержал высадившихся легионеров, — начал Гай Юлий Цезарь.
— Да, мой император, — бодро, но тихо, как положено возле постели больного, подтвердил я.
— Будешь награжден фалерой, — объявил он.