— Да? Где?
— В Пакистане он участвовал в некоторых заварушках.
— Не помню.
Тут Давид не врал. Он сознательно вытер из памяти тот отрезок жизни. Столько в нём было грязи и боли. А всё равно нет-нет да и вспоминал девчонок, которых стараниями их подразделений вытащили из Пакистанского борделя. Особенно одну… Ту, что он своими руками штопал.
Ну вот и как он после этого мог простить Бэлле… Как? Пусть даже у неё всё по-другому было. Не так по-скотски, как в том же Пакистане. Суть-то одна.
— Он на хорошем счету, отмечен наградами.
— Ладно. Это неважно. Главное, что деньги даёт.
— Так ты не откажешься от этой идеи?
— А почему я должен отказываться?
— Ну как… Потому что тогда тебе придётся работать с ней бок о бок.
И видеть её. Мучаться… Хотеть — и не иметь возможности коснуться. Хотеть простить — и не мочь. Потому что не ему её прощать надо. И вообще непонятно, а нужно ли ей это прощение. Может, вовсе и нет. Может, у неё все хорошо. Вон как улыбалась, садясь в свой «Майбах».
И следом мысль — а что, если она тебе, идиоту, своим поведением облегчала жизнь? Что, если так она предоставляла возможность сохранить лицо? И не выглядеть чистоплюем, который сдался, столкнувшись с первым же серьёзным испытанием?
— Не вижу в этом ничего такого.
— Постой! Ты же не собираешься её и дальше трахать?
Если бы его интерес заключался только в этом, всё бы было гораздо проще. Давид же с ней хотел провести остаток жизни.
— Давай, Люб, пока…
— Ну, знаешь, только не вздумай её представлять нашим дочкам!
Давид наклонился и сам открыл бывшей дверь.
Глава 25
Позвонить, как всегда не решился.
— Какого чёрта?
— Мне нужно было срочно тебя увидеть."
"Он всё-таки купил себе сердечное и даже выпил. Но лекарства ни черта ему не помогли, и всё, что он творил сейчас, можно было списать и даже оправдать срочными реанимационными мероприятиями.