— Погоди, так у вас с той женщиной всё серьёзно?
— А если да, то что?
— Ничего! Рада я за тебя, что ты всё рычишь? — на этот раз в голосе дочери Давиду послышалось искреннее недоумение и даже обида. И, что самое поганое, Лилька была права. Он и сам чувствовал, что перегибает. В нём проснулся какой-то пещерный человек, готовый броситься на любого, кто поставит под вопрос его право на счастье. Но ведь это его девочка! Это Лилька. Он ей пятки целовал, когда она была маленькой, дул в пупок, вызывая заливистый смех. Он её до потолка подбрасывал и носил на плечах, учил удить рыбу и приёмам самообороны… Он мерял шагами комнату, когда она пошла на первое свидание, и подносил тазик, когда Лилька блевала, впервые перебрав.
"— Да разве я рычу? Скажешь тоже, — встал, чмокнул Лильку в макушку. Двадцать пять лет девице, не маленькая, но вряд ли даже в этом возрасте можно понять, что такое — последнее чувство.
— Рычишь. Ещё как. Никогда тебя таким не видела.
— Я просто устал, дико хочется спать. Родька болел, и пришлось повозиться…
— И кто же этот Родька такой?
— Бэллин сын.
— А Бэлла, я так понимаю, та шикарная блондинка из соседней квартиры?
Да, пожалуй, лучше её не опишешь.
— Вот именно. Шикарная.
— Папа, да ты влюблён! Ну-ка посмотри на меня…
Давид замер. Почему-то такая мысль ему в голову не приходила. Влюблён ли он? А хрен его знает. Любовь — это же что-то из жизни молодых. А в его возрасте… ну, какая любовь? Это слово и на сотую долю не вмещает того, что в груди теснится. И попробуй объясни, откуда на пустом месте взялись эти чувства, с чего? Не получится.
— Папуль, я так за тебя рада! Столько лет я мечтаю тебя пристроить в хорошие руки, а ты вон… сам справился.
Гройсман захохотал.
— Ну надо же! Я что тебе, пёс блохастый, — меня пристраивать?
— Ай, ну тебя, пап! Всё ты понял. Лучше скажи, а она хорошая?
— Кто?
— ОНА! — Лилька нетерпеливо хлопнула рукой по столу.
А ведь он о Бэлле толком ничего не знал.