Да и врач был с ней чуток и ласков. Успокаивал, утешал. А после анестезии боль ушла и навалилась какая-то отупляющая тяжесть.
Пока ей обрабатывали раны на руке, Мика отворачивалась. Хоть боли и не чувствовала больше, но невозможно было смотреть без содрогания, как снимают омертвевшую кожу. Затем так же обработали левую часть лица и шею и наложили плотные повязки.
И хотя врач уверял её, что она — счастливица и очень легко отделалась, мол, и лицо почти не задето — вовремя наклонилась, и глаза не тронуты, и облили её не чистой кислотой, а аккумуляторным электролитом, и ожоги поверхностные, но позже она слышала, как между собой переговаривались на посту медсестры: «Видела? Девчонку сегодня привезли.
Мика зажмурилась, привалилась к стене. Из лёгких как будто вышибло воздух. Потом она всё же вдохнула, судорожно и с трудом. Изуродовали… Эти слова прозвучали как приговор. И тут же в голову полезли другие слова и мысли — то, что говорил ей Женя, то, с каким восхищением смотрел на неё.
Нет, только про него сейчас не надо думать, иначе она просто сломается.
Мика, ссутулившись, словно на плечи ей легла неподъёмная тяжесть, вернулась в палату. В измождении опустилась на свою кровать. Кроме неё в палате лежали ещё две женщины, и обе были перевязаны полностью, с головы до ног, как мумии, и вообще не вставали, даже не шевелились.
Про них, поняла Мика, врач и говорил, когда успокаивал её.
«Вот там, — сказал он, — трагедия. Лишились и здоровья, и зрения, и дома. И выкарабкаются ли — ещё вопрос. А у тебя — ерунда».
Глядя на них, обездвиженных и безмолвных, словно это и не живые люди вовсе, становилось не по себе. Однако и правда возникло даже какое-то чувство неловкости, будто она убивается по волосам, когда вон люди головы потеряли и молча терпят.
Позже Мика поняла, что, ко всему прочему, её сумка осталась там, в проходе.
Она даже уснула сразу же, как прилегла. Хотя узенькая, скрипучая койка, застеленная казённым застиранным до серости бельем со штампами, казалась до отвращения неуютной. Однако уснула Мика так крепко, что почти не почувствовала, когда ей пришли ставить капельницу.
Зато утром подняли её ни свет ни заря. Сначала явились из полиции.