Впрочем, сейчас всю левую щёку закрывала повязка, а насколько повреждения сильны и обратимы ли, по словам врача, станет ясно только через неделю. И Мика цеплялась за это, как за последнюю надежду, но сейчас взгляд Лёши её выбил.
— Мика, как так случилось? На работе сегодня узнал, и сразу к тебе… Кто это сделал?
Мика посмотрела пристально на Лёшу, который присел рядом с ней на корточки. Он взял её за здоровую руку, но держал так бережно, словно боялся причинить вред. И смотрел на неё с такой невыразимой болью и состраданием.
В груди защемило от стыда перед Лёшей, от жалости к себе, но больше всего от того, что всё так внезапно, грубо оборвалось, едва успев начаться.
Попробовав, как упоительно счастье, во сто крат больнее от него отказаться. А то, что больше ничего не будет, она даже не сомневалась.
«Колесников любит только красивых», — твердили все. Да он и сам не отрицал, что нравится ему в ней лишь внешность.
Нет, он вот так сразу не бросит её, конечно. Он, может, и беспечный, и лёгкий, но не подлый, не равнодушный. Он останется с ней, но никогда не полюбит. Останется из жалости, из чувства долга, а хуже и унизительнее быть ничего не может.
Он ведь — человек-праздник. Он весь лучится и светится. Он не любит огорчений и сложностей и не допускает их до себя.
Вон даже Лёша прячет взгляд.
Губы у неё задрожали, на глаза навернулись слёзы.
— Так больно, да? — обеспокоился Лёша.
— Не так уж. Врач сказал, что мне очень повезло. Сказал, что я могла ослепнуть. Точнее, и ослепла бы, просто я в тот момент наклонилась… Но теперь… я же знаю, как выглядят ожоги, даже после заживления… Это же шрамы… безобразные шрамы.
— Перестань, ну… — забормотал Лёша. — Я тебя люблю… И всегда буду любить. Хоть какой… любой… Ты для меня самая лучшая.
— Никакая я не лучшая, Лёша, — всхлипывала Мика. — И ты уж точно меня не заслуживаешь. И я не стою твоей любви.
— Да что ты говоришь такое?
Мика подняла на него глаза.