Он содрогнулся, когда она сдалась и расслабилась в его руках, и проник подрагивающей плотью внутрь, не ведая, какую боль причинит, и не в силах ее смягчить. Время, потраченное на предваряющие ласки, облегчило проникновение. Он ощутил плотно объявшее его жаркое лоно, и волну несказанного возбуждения. Сжавшееся в комок сердце исступленно билось, он нырнул глубже, наткнувшись наконец на хрупкую преграду.
Чуть отступил, потом снова продвинулся и опять отступил, не решаясь разрушить препятствие. Крепко стиснув ее, словно пытаясь принять эту боль на себя, он хрипло проговорил, касаясь губами ее губ:
– Дженни… прости меня.
И обрушился всем телом, слыша болезненный вскрик…
Он переждал, пока боль стихнет, и снова нежно заскользил вниз и вверх, умеряя свою страсть. Ройс осторожно вжимался в нее, и волнение утраивалось от глухих стонов восторга и ее прикосновения к ягодицам. Совершая глубокие ритмичные движения, он, погружаясь все глубже, наконец ощутил, что она начинает попадать в такт.
Быстрые волны пронзительного желания прокатывались по ее телу, и она двигалась вместе с ним, бездумно стремясь к тому, что он хотел ей подарить, подходя к этому все ближе и ближе с ускоряющимися настойчивыми толчками.
Погруженная в море неведомых дивных переживаний, Дженни почувствовала, что Ройс валится на бок, увлекая ее за собой, и медленно пришла в себя. Глаза ее открылись, тени спальни вновь обрели форму; полено треснуло в камине, ярко вспыхнули искры. Потом нахлынуло осознание происшедшего, и, все еще находясь в его объятиях, она прежде всего испытала страх и одиночество.
Но несмотря ни на что, она в тот момент желала лишь одного – чтобы он снова окликнул ее тем же хриплым и нежным голосом: «Дженни…» Или сказал – каким угодно тоном: «Я люблю тебя».