Мысль о том, что шестилетний ребёнок, наш ребёнок, в свой день рождения вынужден прятаться от нас под кроватью, потому что два эгоистичных взрослых не смогли совладать с собой, придавливает нас обоих похлеще любой гранитной плиты.
Сергей тоже об этом думает, вижу это в его глазах, потемневших под грузом происходящего, в глубоких складках, вдруг пролегших на его лбу, плотно сжатых губах.
-Сына, но Серёжа, правда, твой папа, - прошибаю я вязкую тишину между нами.
-Но почему тогда он не приезжал?!
-Он не знал…
-Почему?
-Потому что…
-Потому что очень сильно обидел твою маму, - не даёт мне договорить Измайлов. – И вообще, совершил много ошибок…
Он, вроде как, и не оправдывается вовсе. Скорее уж признаётся в чём-то таком, пока ещё неведомом нам троим. Не могу решить, куда мне деть глаза, потому что смотреть на Измайлова практически невыносимо, как и на кровать, за которой от нас искал спасения наш сын.
-То есть ты плохой, - делает неожиданный вывод Крош.
-Наверное, - Сергей. Еле слышно и почти одни губами.
-Нет, - я. Резко и быстро.
Серёгу я не вижу, но чувствую, как его тяжёлый взгляд исподлобья ложится на меня.
-Понимаешь, мы оба виноваты перед… тобой, Анюткой… и друг другом. Но нам бы очень хотелось иметь возможность всё исправить, - голос дрожит, а слёзы срываются с глаз.
-Серёж, - зовёт сына Измайлов. – Я бы очень хотел… Если ты позволишь, конечно…
Он говорит обрывочно, но нам и без этого всё понятно.