Опять-таки я в свои двенадцать лет такой учебной прытью не отличалась. Впрочем, пусть лучше так. Сейчас мне кажется, что я полжизни изображала из себя амёбу, просто плывя по течению. В меру активная, в меру прилежная, в меру общительная. Ровно до того момента, как в моей жизни не объявился Ревизор. Наверное, наше школьное противостояние, впоследствии переросшее в этакий роман, было самым ярким событием юности. А потом и это вошло в привычку, мы вошли в привычку, хорошую такую и приятную, но… привычку.
Сергей дал мне три дня на то, чтобы переварить услышанное, объявившись в моей жизни ровно в тот момент, когда я впервые за последние дни осталась одна. Следил, что ли? А может быть, просто просчитал, что раз Аньку выписали, то у него будет больше шансов на беседу в формате тет-а-тет. Либо же просто совпадение.
В любом случае, это была пятница, последний день моего отпуска.
На улице было холодно, первые настоящие заморозки. Измайлов топтался у подъезда, отчего-то не желая сидеть в своём чёрном танке. И было в этом что-то комичное, потому что сия великовозрастная бестолочь была в своей извечной кожанке, из-под которой, правда, всё же торчал толстый свитер, что, впрочем, мало спасало, потому что даже я смогла понять издалека, что он замёрз.
Мои первые эмоции давно схлынули, оставив вместо себя огромную чёрную дыру, которая только и делала, что день изо дня множила моё чувство безнадёжности.
На следующий день после сумасбродного дня рождения Кроша, звонил Никита, но я так и не нашла в себе сил сначала ответить, а потом перезвонить. Отделалась лишь кратким сообщением, что пока не могу говорить. И даже не соврала. Говорить я действительно не могла - долго, адекватно или по теме.
Приезжала мама со своим миллионом вопросов, а я притворялась слепой, глухой и труднодоходимой, делая вид, что не понимаю, чего она от меня хочет.