Я замираю и смотрю на человека, который поглотил все мое внимание, не прилагая усилий.
Он преследовал меня с того самого дня, как я пробралась в особняк Кингов.
Наверное, я была настолько лишена внутреннего равновесия, что не могла даже допустить мысли о том, что, возможно, Вивьен Кинг знает о своем брате ровно столько, сколько он позволяет знать о нем.
Совершенно ничего.
Как и я ничего не знаю о нем.
Тот, кто достал из меня практически все секреты. Тот, кто шепчет мое имя так, словно оно удивительное. Тот, кто заставил влюбиться, не показывая своего лица и не рассказывая своего имени.
Аарон Кинг и он – один гребаный человек?
Я пытаюсь соединить все детали воедино, но мысли разбегаются, и, учитывая то количество алкоголя, что я выпила, поразительно, что я вообще держусь на ногах. Аарон полностью игнорирует то, что происходит вокруг, он стоит возле входа, оперевшись о каменную стену, и смотрит.
Мать твою, Аарон смотрит на меня. Так же, как смотрит он. Или мой заторможенный мозг слишком отравлен алкоголем, чтобы мыслить рационально?
В ответ на мой пристальный взгляд Аарон-мать-твою-Кинг поднимает бровь, удерживая между губами сигарету.
Тонкий шлейф ударяет в мое лицо. Он не курил при мне с тех пор, когда я сказала, что меня воротит от запаха сигарет.
Это не один и тот же человек.
Это не он.
Пожалуйста, пусть мне просто показалось. Пусть я напилась до такой степени, что мне мерещатся галлюцинации.
Несмотря на резкую боль, пронзающую меня при одной этой мысли, мне нужно убедиться. Прямо сейчас. Если он играл со мной как с гребаной куклой, если он врал все это время, мне нужно знать. Иначе я сломаюсь окончательно.
В тот момент, когда спор Эми и Эрика сходит на нет, Катерина берет ее за локоть и просит меня подождать возле бара. В другой момент я бы пошла с ними, подержала чертовы волосы, пока Эмму будет тошнить от смешения пива и крепкой текилы, но правильной Элеонор Смит больше нет.
Вместо нее осталась пустота, отсчитывающая секунды.
Раз, два, три…
Девушки скрываются в толпе под отвратительные крики Боулмена.
Четыре, пять, шесть…
Рыжая голова Эммы мелькает в дальнем коридоре, ведущем в туалет.
Семь, восемь, девять…
Боль распространяется по моей коже и оседает на сжавшихся легких, когда я говорю ему:
– Иди за мной.
Десять.