Я отворачиваюсь к окну, чтобы никто не видел моей немой истерики, и смотрю вниз, в темноту, которую время от времени разбавляют огоньки уличных фонарей.
Садимся на той же площадке, где ещё вчера я, сверкая бриллиантами, шла под руку с Маратом, а в душе теплилась надежда на спасение. Или это было позавчера? Невероятно, как всего за один день все в моей жизни перевернулось.
Я спешу как можно быстрей добраться до чёрного внедорожника. Хочется увидеть дочь, обнять ее, знать наверняка, что с моей крошкой ничего не случилось во время моего отсутствия.
Но в доме тихо. Все уже спят. Мое солнышко тоже. Она кажется ещё меньше посреди этой огромной кровати и подушек. Я подхожу к ней на носочках, на лице растягивается улыбка. Осторожно поправляю одеялко, целую ее в лобик. Какое-то время неотрывно любуюсь дочкой, а потом беру чистые вещи и иду в душ. Смываю с себя грязь, кровь и ужас прошедшего дня.
Сейчас я виню себя в случившемся: если бы не занималась самобичеванием, не была бы такой упёртой, сделала бы, как велел Марат, и пришла к нему — чем бы это закончилось? Уж точно не ранением Давидова и моим похищением.
Никто не говорит мне, что с Маратом, никто не дает мне телефон, никто не реагирует на мои просьбы позволить связаться с ним. Теперь мне не разрешено даже выходить во двор, остается только слоняться по дому, играть с Дашей и помогать прислуге по дому, чтобы хоть как-то заполнить свободное время. Конечно же, я понимаю опасения охраны да и сама на всех поглядываю с недоверием, а ночью перетаскиваю письменный стол к двери, но даже это не помогает уснуть крепким спокойным сном.
Неизвестность убивает. Проходит день, два, три, сердце уже не на месте. Слишком долго нет никаких вестей от Давидова, но если бы с ним что-то случилось, то я бы знала, правда? Сплетни бы наверняка разнеслись по дому и меня не обошли бы.