Только…
Онемение в левой кисти впрыскивает адреналин в мои вены, и я начинаю задыхаться. Черт возьми, только не напугай их.
– Что, Кэт? Тебе больно?
Я смотрю на лицо мамы, на каждую морщинку, на каждую слезу и мое сердце разрывается:
– Ничего. Простите, я не хотела, чтобы вы волновались. Я…
– Господи, Катерина, тебе не за что извиняться. Это я должна просить прощения. Я люблю тебя, детка. Мы так тебя любим.
Я впервые вижу Анну Рид настолько разбитой. Под ее красными от плача глазами залегли тени, искусанные губы дрожат.
– И я вас люблю…
– Как ты себя чувствуешь, Кэтти? – мама наливает мне стакан воды. – Ты хочешь пить?
Я киваю, принимая из ее рук воду. Мои зубы стучат о стекло, а прохладная жидкость приятно смягчает горло. Что произошло после того, как…? Я смотрю за спину Мари и не нахожу своего пугающего дьявола.
Мари всегда была слишком проницательной – она следит за моим взглядом и тихо произносит:"
"– Кастил привез тебя в больницу. Он ждал под дверью на протяжении всей операции, а когда узнал, что твоей жизни больше ничего не угрожает, уехал.
Уехал?
Он уехал.
Укол боли пронзает меня прямо в грудь, выбивая весь воздух из легких. Ну конечно. Он уехал. Из-за меня он лишился всего, над чем работал.
Мне очень больно. Человек, которого я хотела увидеть больше всего, не здесь.
В какой-то момент разум ополчился против меня и я погрузилась в собственные мысли, пока меня осматривали доктора, пока мои друзья и близкие поддерживали и долго разговаривали со мной на протяжении всего выздоровления.
Но он так и не приехал.
Я позволила мрачным мыслям завладеть моей головой, когда Кастил ясно дал понять, что покончил со мной.
После выписки я вернулась в Хэтфилд в надежде, что смогу поговорить с ним, прежде чем уеду из его дома. Мама была обеспокоена моим решением, но я сказала семье, что я очень благодарна, что они есть в моей жизни, но сейчас мне просто нужно во всем разобраться.
Прошло две недели с тех пор, как произошел тот кошмар.
Четырнадцать мучительных дней.