Вроде бы больше никто по дороге не шел. Взвалив тушу на плечи, я заспешил к каструму. Почему-то появилось предчувствие, что найду его захваченным и разрушенным, хотя шум сражения наверняка бы услышал. Увидев беспечно болтающих часовых у ворот, облегченно выдохнул. Скорее всего, встреченный мною отряд удирал от нашего легиона.
На всякий случай я предупредил охрану у ворот:
— Неподалеку отсюда чуть не налетел на большой отряд кимвров. Пошли по дороге на восток.
— Разбегаются трусливые собаки! — беспечно ответил старший караула, пожилой декан, нижняя губа которого была разрублена в двух местах, из-за чего рот не закрывался полностью, показывая беззубую в тех местах нижнюю десну.
Я согласился ним, выслушал похвалу по поводу удачной охоты и пошел к своим подчиненным. Там оставил у костра тушу и сказал, чтобы меня позвали, когда будет готов обед. Сам пошел на реку, где простирнул испачканную кровью тунику и искупался. Река возле каструма была шириной метров тридцать пять и глубиной около двух у нашего, высокого берега и мелкая у противоположного, пологого, поросшего травой, пока что не высокой, кустарником и редкими деревьями.
"Мясо косули особенно хорошо, когда только сварено. К вечеру, когда размякнет в бульоне, уже будет не то. Впрочем, соскучившись по свежему мясу, мы съедим и вечером в охотку. Вокруг трех больших котлов сидят все мои подчиненные, по очереди достают из них куски мяса и жадно впиваются зубами в сочную, вкусную мякоть. Я обгрыз очередное ребрышко и кинул его беспородному лохматому псу, так сказать, сыну легиона. Он шастает по каструму от палатки к палатке и, как только где-то кто-то начинает есть, сразу прибегает туда, садится напротив и молча смотрит в глаза едоку.