Институтские рифмоплеты имели дурную привычку снестись среди ночи, а затем бегать по комнатам, чтобы прокудахтать человечеству свой шедевр, который имел ценность только в компании еще с девятью, как куриные. До утра такое важное события подождать не могло.
Римский от них ничем не отличался.
— Сейчас я прочту тебе свое последнее творение! — торжественно объявил Квинт Лутаций Катул.
Приосанившись и прочистив горло, он прокричал что-то о своей душе, которая улетела к какому-то Феотиму. Видимо, как и положено несостоявшемуся гению, был гомосексуалистом.
— Что скажешь? — закончив, спросил он и затаил дыхание.
— Очень искренне! — восхитился я.
В институте меня научили, что говорить поэту правду — смертельный поступок для одного из вас или даже для обоих. Говори, что стихи искренние: и не соврешь, в общем-то, и графоман обрадуется, и умные всё поймут.
— Приятно встретить в этой глухомани культурного, образованного человека! — обрадовался Квинт Лутаций Катул.
— Мне тоже! — не остался я в долгу.
В общем, расстались мы, по мнению поэта, лучшими друзьями.
59"
"На следующее утро пришел вилик (управляющий имения) — сухощавый грек по имени Анакреон, которого, как подозреваю, взяли на это место, благодаря поэтическому имени, и мы отправились на север, где милях в десяти от Гадеса пристали к берегу. В паре километрах от моря на холме была вилла — группа одноэтажных строений, огражденных каменной стеной высотой метра два.
— Какая площадь имения? — поинтересовался я.
— Шестьсот восемьдесят югеров, — ответил вилик, после чего попросил нашего трубача дать сигнал.
Минут через десять после того, как буцинатор понапрягал щеки, легкие и музыкальный инструмент, огласив местность протяжными громкими звуками, открылись ворота в каменной стене и выехали две арбы, запряженные волами.
Мои люди перегрузили две трети добычи и легальную долю Квинта Сервилия Цепиона в арбы. Я выделил три десятка велитов, чтобы сопроводили груз до виллы, и сам прошелся туда, чтобы посмотреть, как выглядит загородное жилище римских богачей.