Эта особа увидела пролежни… Небось думает, что мать забросила сына?! А ведь она тут… как над малым ребенком…
Ничего, эту девицу он тоже пошлет, как посылал всех сестер, нянечек и даже родную мать!
А Кира между тем продолжала обмывать спину Егора, теперь уже перекисью водорода, осторожно прикасаясь к пролежням, которые, на счастье, еще только начали образовываться.
– Кира, – простонал он, – зачем тебе это надо, а? Слушай, если ты чувствуешь вину, то я сам так решил!"
"– Он решил, – пробормотала Кира. – Я тоже сама так решила.
Обрабатывать пролежни следовало каждые два часа, днем и ночью. Так что первое время Кира практически не выходила из палаты Егора. Ставила на ночь будильник и устраивалась в кресле, под принесенным из дому пледом. Будильник звонил, она вскакивала, зажигала свет, переворачивала на бок рычащего от боли Егора, смазывала пораженные места, дула на них, бормоча:
– Потерпи, миленький! Потерпи!
И опять укладывала его на чистую салфетку, которую за это время успевала ловко подсунуть под спину.
Ставила будильник на два часа вперед, садилась в кресло, выключала лампу:
– Спокойной ночи!
– Иди к черту! – иногда бормотал Егор.
Кира ничего не говорила, но он все равно прикусывал язык. Ну да, ругаться – грех, это он запомнил. И так лежал, то кривясь от боли, то улыбаясь. Кира засыпала – до следующего звонка, а он часто не мог уснуть и смотрел на нее, на ее профиль, слабо белевший в темноте. Смотрел – и чувствовал, как жизнь постепенно возвращается к нему.
Спустя несколько дней Егора ожидало новое потрясение. К нему в палату привезли тренажеры для рук и спины, для разработки ног… А привез их не кто иной, как подполковник Сизов. Вернее, уже полковник.
– Говорил, что Афган добром не кончится, – ворчал Петр Петрович. – Да ладно, теперь все сделаем, чтобы ты выздоровел. Прости, что так много времени упустил – не знал, что ты здесь.
Егор отлично знал, что настрого запрещал матери хоть словом обмолвиться бывшим сослуживцам о том, что он тяжело ранен и лежит в больнице. Именно для того, чтобы ни с кем не видеться, он и отказался ложиться в военный госпиталь! И сейчас Евгения Львовна, перепугавшись его гнева, клялась и божилась, что никому не говорила ни слова!
Кира помалкивала.