Я лежала на каком-то куске картона, который бросили, видимо, уже давно на дно ямы. Здесь воняло сыростью и гнилью. А сама разодранная коробка еще хранила на себе темные пятна, и я с ужасом понимала, что это такое. Здесь держали до меня других приговорённых к смерти, возможно, жестоко избитых. От страха и паники меня бросало то в жар, то в холод. Сильно болела ушибленная скула и разбитая губа. Но я не чувствовала этой боли, точнее она меня не беспокоила, внутри болело намного сильнее. Словно я вдруг воспарила, взмыла к самым вершинам, коснулась кончиками пальцев золотистых нитей-лучей самого солнца, а потом вдруг упала вниз и, свернув шею, обездвиженная, с выпирающими через разодранную кожу, костями смотрю на солнце и понимаю, что нельзя было к нему лететь и тянуть руки.
Я обхватила колени руками и смотрела вверх на клочок неба, который мне было видно из ямы. На множество звезд, рассыпанных по черному небосводу, как драгоценные камни по шелку.
Я, наверное, плакала, но сама этого не понимала, чувствовала только, что лицо все мокрое и глаза печет словно в них соль насыпали. Ночью прохлада не наступила и воздух по-прежнему оставался горячим, раскаленным, как кипяток и мне ужасно хотелось пить. Казалось язык от жажды распух, во рту стойко сохранился привкус крови. Снаружи доносились голоса и запах жареного мяса. Жизнь продолжается даже после того, как кого-то приговорили к ужасной смерти.
У меня от голода все свело в желудке и болезненно урчало.
— Альшита!
Чей-то шепот заставил меня встрепенуться и поднять голову вверх. Я невольно улыбнулась сквозь слезы, когда увидела лицо Амины. Она как будто почувствовала, что я подумала о ней. Светлый лучик в беспросветном мраке этого ада.
— Лови.
Девочка швырнула в яму флягу и сверток.
— Молись, Аллах добрый, он поможет тебе.