Как раз в то время, когда Есенин устроился в цирк, вышла очередная, не сказать какая по счёту, статья в советском издании — на этот раз в газете с нелепым названием «Жизнь труда»: «Наша читающая публика должна, наконец, отнестись к этому делу серьёзно и заявить публичный протест против нашествия в литературу кривляк вроде Есенина и больных людей вроде Шершеневича. Не следовало бы также и советским учреждениям помогать распространению подобных брошюрок. Пусть Есенин и Мариенгоф читают свои стишки в рукописном виде и не утруждают ими ни наборщиков, ни читателей».
Сколько всё это можно было терпеть?
И это дело № 10055, которое никак не закрывалось. И эти перестановки в Союзе поэтов, откуда его вымели…
Но самая большая печаль была, конечно, в деревне.
Есенин саму революцию принимал, как он скажет позже, «с крестьянским уклоном» — более всего он ждал, что главное послабление будет мужику. А что в итоге?"
"Мужику оказалось тяжелее всего. Из привычной немилости он впал в натуральную и обидную нищету.
«Дома мне, — писал Есенин 8 июня Жене Лившиц в Харьков, — очень не понравилось, причин очень много, но о них в письмах говорить теперь неудобно».
Вместе с тем Есенин, конечно же, не желал оказаться в среде «бывших» и никаких отношений с ними не имел.
В том числе поэтому новую книжку свою («Трерядницу») Есенин вполне почтительно подписал:
«Дорогому Льву Борисовичу Каменеву.
Многопризнательный Сергей Есенин».
Глава Моссовета Каменев имажинистам время от времени всё-таки помогал.
* * *
С Женей Лившиц Есенин расстался трогательно — договорились переписываться; он действительно имел на неё виды, подумывал: а вдруг?
Что, конечно, не отменяло всех остальных «а вдруг».
Спустя три дня после письма Жене, 11 июня, Есенин вместе с Надей Вольпин посещает выступление Бориса Пастернака в клубе Союза поэтов с чтением поэмы «Сестра моя — жизнь».
Пастернак решил читать поэму целиком — Есенин не вытерпел спустя несколько минут, вышел из зала и потом, гримасничая, из-под зеркальной арки подавал Наде знаки: пойдём отсюда, пойдём, скучно же…
Наконец она вышла.
Начала жаловаться, что в зале людей осталось — по пальцам перечесть.
— Сам виноват, надо владеть слушателями, — отрезал Есенин.
Сдаётся, тут имело место не только чувство к Наде, но и ревность к Пастернаку: тоже мне, расчитался тут; надо знать своё место… Вот читай теперь в пустом зале.
С Надей ему было хорошо, Надей он любовался, Наде в чём-то даже доверял.