Чем не номер?
Кажется, поначалу Есенин и сам обрадовался: во-первых, это даст возможность избежать призыва, во-вторых, сделает его ещё более знаменитым — в цирк ходит куда больше людей, чем в поэтические кафе!
Уже и афишу себе вообразил: поэт Сергей Есенин — на цирковой арене: преображение!
Заключили контракт на полгода.
…Но одно дело — рассказывать о своей крестьянской родословной в стихах или в тарантасе заливать про деревенское детство харьковским еврейкам, другое — действительно сесть на коня.
Впрочем, сесть — это ещё полбеды. Это же цирк! Там надо сначала сесть, а потом, на скаку, встать. И что-то ещё такое проделать…
Хотя если выбирать между цирковой работой и военной службой, цирк был предпочтительнее. На войне, в конце концов, тоже на коне и тоже надо крутиться; но в цирке по тебе хотя бы не стреляют.
А если зал смеётся — так от чужого смеха ещё никто не погибал.
Видимо, были какие-то репетиции. Что-то у Есенина получалось: всё-таки в ночное он действительно ходил, пусть и лет десять, а то и пятнадцать назад.
Но о какой-то цирковой карьере говорить не приходится.
Есенин успел отработать три дня, когда на очередной репетиции упал с лошади и серьёзно повредил себе нос.
Контракт был расторгнут по обоюдному согласию.
Никогда и никому он о своём цирковом опыте не рассказывал — знал только Толя и тоже помалкивал; после смерти Есенина не сдержался и вкратце эту историю изложил.
Аукнулась она в том же 1920-м, когда Есенин в компании знакомых зашёл почитать стихи к одному врачу.
Тот слушал-слушал, всё более задумчиво и как-то слишком внимательно, а потом вдруг говорит:
— А что у вас с носом? Не болит?
Есенин, смешавшись, ответил: нет-нет, всё в порядке.
Врач тем не менее не отступил и, выведя Есенина в другую комнату, одним движением вправил ему нос.
Удивлённые знакомые потом ещё раз переспросили: откуда травма-то?
— Да с лошади упал… — сказал Есенин, но подробностей не сообщил.
В цирке ему, должно быть, дали больничный; в общем, он кое-как дотянул до осени, когда советско-польская война завершилась.
Воевать он больше не хотел.
Большевистская власть оказалась не такой «левой», как они — поэты-имажинисты.