Сам всё придумал — и сам завершил звонким аккордом.
Айседора присела и, не говоря ни слова, смотрела на Есенина умоляющими глазами: прости, прости, прости, я больше так не буду.
Великая танцовщица, новатор, богиня… А присмотреться — женщина.
«Русская любовь», — по слогам выговорила Айседора, протягивая руки к вернувшейся Лизе.
Есенин сплюнул и сел на место.
Свадьбу было не отменить.
За пару дней до неё Айседора, смущаясь, попросила Шнейдера:
— Вы не могли бы исправить? — и протянула свой паспорт.
«1877» превратилось в «1887».
Айседоре стало 37.
Маленький подлог, а «Езенину» будет приятно.
Брак регистрировали 2 мая в Хамовническом совете неподалёку от Пречистенки.
Фамилию оба взяли двойную, стали Есенины-Дункан.
Есенин действительно был её первым официальным мужем. Первый муж и — минус семь лет: плохо ли. Страна чудес — Советская Россия.
— Теперь я Дункан! — ликовал Есенин, выйдя на улицу.
— Изадора — русская толстая жена, — хвалилась Дункан по-французски и тоже хохотала.
Созвали гостей.
Даже Лизу Стырскую уговорили прийти: три раза позвонил Сергей, три раза Айседора — вымолили прощение.
Айседора подарила ей бутылку шампанского и свой портрет, где по-русски написала «Есенина».
Чокались, кричали «горько!» — но Есенин раз за разом ставил на стол едва пригубленный бокал.
Веселились до утра. Всех желающих оставили ночевать.
Ближе к полудню поднялись и снова до самого вечера праздновали.
На удивление, в эти два дня Есенин так и не напился.
Близость отлёта так его дисциплинировала? Или усталость от алкоголя?
Клюеву в эти дни напишет, что «запойная болезнь» сделала его совершенно «издёрганным».
Обе причины верны.
* * *
7 мая Есенин и Дункан наносят последний визит к Мариенгофу в Богословский.
Толя и Анна собираются на Кавказ и в буквальном смысле сидят на чемоданах: те, переполненные вещами, не закрываются, приходится уминать собственным весом.
"Есенин в шёлковом белом кашне, Изадора в клетчатом английском костюме — трезвая, безупречная пара.
Даже язвительный Мариенгоф отметил, что Дункан выглядела помолодевшей — будто Шнейдер не только в паспорте скостил ей семь лет.
Мариенгоф протянул Есенину стихи про «тяжесть, тяжесть, тяжесть», написанные загодя.
Последние строки там были в известном смысле пророческими:
…А вдруг —
При возвращении
В руке рука захолодеет
И оборвётся встречный поцелуй.