Так что кто тут предатель и дезертир, надо ещё посмотреть. Теперь, когда я к вам явился, вы в качестве официантов обслуживаете не только всеевропейских сытых господ, но и меня, и другого дела у вас нет. Так что подите прочь и принесите мне шампанского с водкой. Да бегом, смотрите. И — эй, постой! — утренний ароматный шоколад я тоже буду.
Окончательной правоты, как мы с грустью осознаём, не имел в этом споре никто.
И потому обмен колкостями обещал, начавшись однажды, никогда не кончиться.
Единственное: Есенин всё-таки был здесь один такой — или почти один.
Местная публика, поливавшая его грязью в русскоязычных газетах, отменно поработала на то, что Есенин, вернувшись в Россию, самым резким образом и уже совсем всерьёз, а не для красного словца, «полевел».
* * *
Горький тоже был в Берлине.
Толстые, понемногу размышлявшие о возвращении в Советскую Россию, рассказали Горькому, что ждут Сергея с Айседорой в гости.
Тот попросил:
— Зовите меня на Есенина.
Встречались 17 мая, днём.
Есенин, какой бы он ни был сорвиголова, значение и огромность Горького понимал отлично.
И — трудно представить, но это так — при виде Алексея Максимовича откровенно заробел.
Толстые усадили их рядом, затевая то одну тему для беседы, то другую — они это отлично умели, — но Есенин лишь норовил поскорее запьянеть: может, станет проще.
Горький запишет: «…видно, что он — человек пьющий. Веки опухли, белки глаз воспалены, кожа на лице и шее — серая, поблёкла, как у человека, который мало бывает на воздухе и плохо спит.
(Какой всё-таки зоркий глаз — как у хорошего врача.)
Есенину всего 27 лет, пить всерьёз он начал только полгода назад — и такие обескураживающие результаты: как у запойного пьяницы с многолетним «разгоном».
Ни одна тема за столом Есенина не интересовала — он только подливал; отсюда и обострённое внимание Горького к его рукам.
Зато Айседора ничего не стеснялась, непрестанно провозглашая тосты:
— За русски революс! За Езенин! За русски революс!
Горький хмурился. У него были слишком тяжёлые отношения с «русски революс». Получше, чем у газеты «Руль», но много хуже, чем у газеты «Накануне».
— Я буду тансеват только для русски революс! — обещала быстро пьянеющая Айседора Горькому. — Она красива, моя русски революс.