Улучив момент, Горький нагнулся к Наталье Крандиевской и шепнул:"
"— Эта барыня расхваливает революцию, как театрал удачную премьеру.
Для Горького революция стала крушением многих иллюзий. Но если бы Айседора соболезновала ему, говоря, какой ужас эта «русски революс», ему это не понравилось бы, пожалуй, ещё больше.
Дело было в другом: его ужасно раздражали сама Айседора и этот роман немолодой женщины с молодым, но явно нездоровым поэтом.
Айседора действительно в тот вечер танцевала, чем только ухудшила впечатление о себе.
Горький без малейшей пощады зафиксировал: «…извивалась в тесной комнате, прижимая ко груди букет измятых, увядших цветов, и на толстом лице её застыла ничего не говорящая улыбка».
Дункан по-прежнему могла вызывать своим танцем овации на любых мировых площадках, но Горький всё видел так.
Зато чтение Есениным стихов обезоружило и обескуражило Горького: он был потрясён.
Есенин читал монолог Хлопуши из «Пугачёва» и «Песнь о собаке» — давние, ещё 1916 года, стихи.
Но и в этом видно его безупречное психологическое чутьё: едва ли на склонного к сентиментальности Горького так подействовали бы имажинистские революционные поэмы «Кобыльи корабли» или «похабный» «Сорокоуст», — а вот Хлопуша… а вот собака, у которой отобрали и утопили щенков…
Горький плакал. Он часто плакал, да. Но здесь было отчего заплакать.
Крандиевская запомнит, что Горький с Есениным о чём-то под конец вечера, стоя в нише окна, разговорились.
О чём они могли говорить, отдалившись от всех?
О том, что исчез Ленин — перестал выступать, появляться на людях; ходили жуткие слухи, что его убили, что на очередном заседании он понёс околесицу и его увезли в сумасшедший дом.
Горький Ленина знал лично и ещё год назад говорил близким знакомым, что того изводят страшные головные боли.
Что будет с Россией без Ленина — разве не тема?
Другая тема, напрямую касавшаяся их обоих, — крестьянство.