Но и красное он пил неохотно, как бы по обязанности».
Горький устал всё это видеть и распрощался.
Есенин продолжил исполнять свои обязанности.
* * *"
"Проблема критически настроенных эмигрантов была ещё и в том, что их среда не обладала ни одним поэтом, равновеликим Есенину.
Цветаева приехала в Берлин примерно в те же самые дни, но она и близко не имела подобного статуса.
Остальные были мельче.
Записные сочинители эпиграмм и фельетонов могли сколько угодно обзывать Есенина «шутом», но именно его многие здесь хотели слушать, видеть, читать.
Помимо «Пугачёва» местные издатели с ходу приобрели у него ещё несколько стихотворных сборников.
(Он честно пытался впарить им ещё как минимум Мариенгофа; но те не хотели никого, кроме Есенина. Тогда он пошёл на хитрость, продав совместную с Анатолием книжку под названием «Хорошая книга стихов», — дружба не совсем остыла.)
«Имя Есенина, — констатируют мемуаристы ситуацию на германском книжном рынке, — звучало не менее громко, чем имя Р.
Есенинские сборники запускали в печать, ломая издательские графики, вне серий.
Он уже заработал себе большое имя — газетным граем его было не заглушить.
Не отнимешь и очередного психологического попадания Есенина в цель: назначенный на 1 июня большой поэтический вечер он более чем разумно назвал не, скажем, «Товарищ» или «Говорят, что я большевик…», а переиначенной строчкой из «Исповеди хулигана»: «Нам хочется Вам нежно сказать».
Так Есенин незримо вёл тишайший диалог со всеми на него взирающими. Он будто бы говорил: вы поливаете меня грязью и дерзите моей женщине — ну, ничего, я, как вся Россия, большой и всепринимающий; я не сержусь и готов пожать руку каждому — приходите.
Отчаявшиеся и уставшие эмигранты — за исключением самых непримиримых — отозвались на подобное обращение.
Вступительное слово на вечере произнёс Алексей Толстой. К этому моменту он воспринимался за границей как открытый агент советского влияния. В связи с этим его совсем недавно исключили из берлинского Союза русских писателей и журналистов. Деятельный, сильный, упрямый и циничный Толстой знал, на что идёт.