Женщина же смотрела на меня пустыми глазами, будто была одна и никиого и ничего вокруг не видела. Замерла на несколько секунд, тяжело дыша. Затем шумно выдохнула и резким движением перерезала путы, что крепили меня к лавке. Острый как бритва нож рассек пеньковую веревку как паутинку. Я встал и быстро, но аккуратно повернулся к ней спиной. Она разрезала веревку на запястьях и прошипела:
— Убей его… Прошу…
Я повернулся и осторожно, плавным движением взял у нее из рук нож. Она не сопротивлялась. Посмотрел ей в глаза, пытаясь разглядеть проблески рассудка:
— Почему ты желаешь ему смерти?
— Из всех нас только я любила его.
Я стоял теперь с ней рядом, а она все всхлипывала, но я решил не утешать ее, и уж тем более не касаться. Ксения явно была не в себе — сначала в своей романтической страсти к проповеднику, а теперь — от разбитого сердца.
Обращаться с ней нужно было крайне осторожно, но выспросить все же стоило все, что только можно.
— Зачем Ивану дети? — тем же ровным голосом задал я еще вопрос.
— Точно не знаю. Зачем людям дети? Но он рассказывал, что в старости хочет навсегда уйти в тайгу. Не сюда, а гораздо севернее. Где самая глушь. И всех нас туда с собой забрать. Наверное, дети должны будут обеспечивать его выживание. Я не знаю…
— Ясно. Ты молодец, что решилась меня освободить, а теперь скажи мне, куда ушел Иван?
Она помотала головой — теперь медленно, как в забытьи.
— Он не говорил. Сказал только, что увел всех в укрытие.
— Пешком?
— Да, ребятишек на санях повезли… Лошадь запряг.
— Получается, что здесь недалеко до укрытия? С ночевой они не могут идти. Или я что-то не знаю?
Ксения смотрела в пол, куда-то в сторону.
— Я не знаю, — медленно проговорила она, будто споря сама с собой, — но ни палаток, ни чего-то подобного у них нет, если ты об этом.