Не знаю, куда деть руки, на что перевести взгляд. Будто саму себя теряю в это мгновение. В секунду, когда чужие пальцы зарываются в мои волосы – всё остальное меркнет."
"– Знаешь? – Валид напоминает, что ждет ответа. – Или мне рассказать?
– Палач это тот, кто убивает заключенного.
– Как скупо, Александра, – мужчина качает головой. – Ты же умненькая девочка, должна знать больше.
– Палач казнил или наказывал провинившихся. Исполнял приговор, который вынесли до этого. Он сам не решал. Только кто был судьей для того насильника, а?
– Не я.
Я непонимающе смотрю на мужчину, а тот пользуется возможностью. Прижимается к моим губам в коротком поцелуе. После касается подбородка, шеи. Сильнее натягивает мои волосы, я запрокидываю голову.
Этот как рефлекс, новообретенная привычка. Подставляться, понимать его приказы просто по движениям.
Свободной рукой Палач удерживает меня, не позволяя снова уйти под воду. Мокрая ткань липнет к телу, кажется, обнажает сильнее, чем если бы я сейчас была совершенно голой.
Пусть близость мужчины не вызывает отторжения внутри, но и расслабиться я не могу.
Если Валид выбрал этот разговор в качестве прелюдии, то у него чертовски извращенные вкусы. Потому что вместо возбуждения я чувствую только страх.
Мужчина так легко признается в своих преступлениях, ни капли не раскаивается. Неужели он ждёт, что такое объяснение сделает всё проще для меня?
Ни за что!
– Я Палач, маленькая. Каратель, если хочется. Но я не трогаю тех, кто этого не заслужил.
– О, так теперь ты борец с преступностью? За справедливость сражаешься?
– Ты знаешь, кого на зоне ненавидят сильнее всего? Крыс, стукачей. Тех, кто законы не уважает. Наши законы. Можно работать по-разному. У некоторых вообще принципов нет, у других – целый свод правил.
– Я так понимаю, они эти правила нарушили?
– Говорю же – умненькая, – хмыкает, губами прижимается к моему уху. – Ты можешь работать с теми, кто беспринципный и без тормозов.
Я встряхиваю головой, мокрые пряди липнут к лицу. Оправдания Палача не делают ситуацию лучше! Пусть те люди не были святыми, но… Любая жизнь священна.
Даже этого дикаря, который ладонями сминает мою попку.
Отворачиваюсь, не позволяя снова поцеловать.