– Но отныне не принимайте ни капли, ни крупицы всего этого!
– Что вы имеете в виду?
– Этот так называемый врач долгое время пытался убить вас, Ваша милость. Только очень крепкий организм мог выдержать такой натиск.
Молин и слуга непонимающе переглянулись.
– И что-то мне подсказывает, что ситуация критическая, – продолжал Хейке. – Взгляните на этот порошок с металлическим блеском! Здесь, в пузырьке, сильнейший яд! Вы бы сгорели в страшных мучениях за несколько часов, Ваша милость.
Слуга кашлянул.
– Осмелюсь указать, Ваша милость, кто бы в таком случае констатировал причину смерти?
– Да, сам доктор Люнгквист, – кивнул Молин.
– Вчера вечером я намекнул, что хочу изменить свое завещание в пользу юного Кристера. Во всяком случае вставить его туда. При этом присутствовал доктор Люнгквист. И он прописал это. Не понимаю, зачем, – ведь он не упомянут в завещании. Но, очевидно, что-то за этим кроется. Чертова лиса! – в сердцах выругался Молин.
– Не обижайте лис, – горько усмехнулся Хейке, а глаза его оставались серьезными.
– Обязательно. Жаль, что мой друг полицмейстер в отъезде, – вздохнул Молин. – Но мой верный слуга сам снесет все в участок. И… думаю, с доктором Люнгквистом лучше сделать вид, что ничего не случилось?
– Несомненно! Он сейчас наверняка ждет вызова к смертному одру.
– Доставим ему такое удовольствие, – решительно сказал Молин. – А сейчас Вы, должно быть, желаете осмотреть меня, доктор Линд? Выяснить, что он успел разрушить.
Хейке и слуга довели Молина до постели, а горничным было приказано не впускать доктора Люнгквиста, если тот придет, и говорить, что «Его милость никого не может принять». Пусть понимает, как хочет.
Хейке тщательно осмотрел старика с головы до пят.
– Ужасно, – подавленно изрек он. – Такой сильный и прекрасный организм сознательно разрушали день за днем.
– Я ведь еще пережил два удара.
– Но после первого быстро оправились.
– Да, верно.
– Возможно, кое-что из прежнего мне удастся восстановить. Начну прямо сейчас с простейшего. Расслабьтесь, Ваша милость. Закройте глаза. Вот так.
Они были одни в комнате. Слуга ушел в полицию.
Молин почувствовал руки Хейке над своим лицом. Не на коже, а на некотором расстоянии. Он ощутил тепло. Все теплее и теплее его векам. Тепло, превратившееся уже в жар, било прямо в глаза.
– Больно? – спросил низкий голос.
– Жжет, – ответил Молин.