Но Маша ничтоже сумняшеся вещала дальше:
– Вот так и вас, бабушка, с розовой головой и рокерской курткой могут…
– Марья, – зашипела я, – захлопнись.
– А чего? – удивилась Маня.
– Безобразие, – четко произнесла престарелая кокетка, – больше ни ногой в этот вертеп! И платить не стану.
Резко повернувшись, она вылетела за дверь.
– И звините, – залепетала я, – дочка не всегда умеет сдерживаться. С удовольствием оплачу работу, вы ведь из-за нас лишились денег…
Но Шлыков отрицательно покачал головой и захохотал так, что в салоне задрожали стекла.
– Ой, не могу, – утирал Костя слезы, – ну, Машка, иди сюда, дай я тебя поцелую! Сколько лет мечтал сказать старой жабе правду и не мог! Сначала интеллигентность душила, потом жадность! Ну спасибо, уважила.
– А Шлыков, – тарахтела Маня, подпрыгивая от восторга, – поглядел на Варьку и сказал: «Совсем не обязательно делать операцию. Можно спрятать недостатки». И вот – глядите. Лоб скрыли под челкой, на нос очки нацепили, обувь велел на каблуках носить, чтобы ноги казались длинней.
– Почему? – спросила тихо Таня.
Я угрожающе подняла палец, но Машка, не останавливаясь, ляпнула:
– Потому что все станут на коленки пялиться и никто морды не заметит.
В столовой повисла тишина.
– Это Костя так сказал, – влезла в разговор Варя, – кстати, вот…
И она сунула матери под нос розовую бумажку с вензелем КШ.
Таня принялась разглядывать счет, я воспользовалась моментом и, подмигнув Мане, пошла в спальню.
ГЛАВА 17
1247-я больница выглядела крайне убого: масса неказистых домиков, разделенных узкими дорожками. Решив, что больную с инсультом, скорей всего, должны были положить в неврологию, я пошла искать нужный корпус. На пути пришлось преодолеть целую полосу препятствий: пролезть в щель между прутьями забора, пробраться по узкой доске через довольно глубокую канаву, пройти на третий этаж по ужасающе скрипящей лестнице без перил… Словом, когда взор уперся в приколотую табличку «Неврология», мне смело можно было вручать значок «ГТО».
Внутри корпус выглядел не лучше, чем снаружи. Клинику строили в тридцатые годы и, очевидно, с той поры ни разу не ремонтировали. Широкий коридор радовал глаз «бодрящим» темно-зеленым колером стен. Двери палат стояли открытыми настежь, и виднелись тесно поставленные железные койки. Где-то метров через пятьдесят коридор расширялся, превращаясь в некое подобие зала.