И сам, если что, позвони.
Прежде чем пойти к берегу, я обнял его. Очень крепко.
Человеку плохо
Мне было не по себе. Я стоял на берегу и кидал плоские камни в воду, но у меня не получалось никаких блинчиков. Еще и руки дрожали.
В своей ровной и спокойной жизни я никогда так остро не реагировал на проблемы других людей. А тогда что-то меня раскачало. И почему-то я почувствовал себя виноватым перед этими детьми, особенно перед кричащим мальчиком. И чем больше я убеждал себя, что нет моей вины в том, что я живу в семье, а они – нет, тем больше проникался этой неуютной детдомовской жизнью.
За спиной по песку прошуршали чьи-то шаги – и замерли. Раньше я бы и внимания не обратил, но что-то нервы у меня стали ни к черту, и я резко обернулся, будто готовый отразить невидимый удар."
"Передо мной стоял тот самый Ваня, еще недавно цеплявшийся за Славу. Теперь я смог его разглядеть: маленький, хрупкий, в необъятной толстовке. Взгляд наглый и нетерпеливый, совершенно не вызывающий сочувствия.
– Есть закурить?
– Не курю, – машинально ответил я.
– А что ты тут делаешь? – Мальчик нервно дергал рукава толстовки.
– Просто стою.
Он вдруг резко рванул и отбежал в сторону на приличное расстояние. Потом как ни в чем не бывало вернулся и сказал:
– Показалось, что эти идут…
«Эти» – это, наверное, работники детского дома.
– Ты че тут делаешь? – спросил я, стараясь говорить так же развязно, как он.
– Просто стою, – в тон мне ответил Ваня.
Он молчал и странно смотрел на меня. У меня появилось предчувствие неясных проблем. Чтобы их избежать, я сказал:
– Вот иди обратно и продолжай стоять там.
– Не хочу, – тихо ответил мальчик.
– Почему? – спросил я, а сам подумал: «На кой черт я в это влезаю?»
– Бить будут…
– Кто?
Ваня принялся монотонно объяснять:
– Тут такой закон: или я с ними, или опять драться, а мне уже надоело драться, я обычно беру палку и иду на них, хотя страшно, но что поделаешь…
Я ничего не понял: кто «они», что за закон, с кем драться?
Ваня вдруг сказал:
– Зато я никого не боюсь, и мне не страшно, если бьют.
Но я услышал горечь в его словах.
Ваня произнес с неприязнью:
– Тебя, наверное, никогда не били…
Что тут скажешь? Я был ему невыносим.