Дни нашей жизни

Я мог бы рассказать ему про те два случая, когда мне досталось от Льва, но и без этих глупых соревнований понятно, кому из нас двоих хуже.

Я все-таки попытался поддержать диалог, как мог:

– Почему тебя бьют?

– Они так… развлекаются…

Я чуть не сказал: «Ну и ты развлекайся. Пока». Какое мне до него дело? Если я его обратно в детдом потащу, он упрется, это и так понятно. Куда мне его тогда деть? Домой вести? Но у нас же не приют для сирот.

Короче, надо было валить. Но я стоял и смотрел на него. И сам себя спрашивал: «Почему я не ухожу?»

А он стоял и смотрел на меня.

Думает, наверное, что я его одного не брошу. А с чего он взял-то, что не брошу?

– Ладно, пошли, – вздохнул я.

– А куда?

– Погуляем.

Мы пошли вдвоем вдоль берега. Ваня рассказывал мне, что ребята в детдоме один хуже другого. Критерии хорошего человека у него были очень просты: уметь драться, плевать на два метра и плохо учиться. Конечно, идеал хорошего человека воплощал в себе сам Ваня.

Обо мне он узнал, что я не дерусь и до недавнего времени учился неплохо, потом мы посоревновались в плевках на дальние расстояния, и я проиграл.

Тогда Ваня сообщил, что я абсолютно пропащий человек. Чтобы реабилитироваться в его глазах, я рассказал ему про драку с Ильей, но он лишь с грустью заметил:

– Потенциал был, но толку из тебя не вышло.

Я и смеялся, и раздражался, но слушать эти размышления было интересно. «Отличник – двоечник», «плюется – не плюется», «дерется – не дерется» звучит смешно, а многие и во взрослом возрасте пытаются уложить людей в такие примитивные схемы.

И некоторые ведь укладываются – люди бывают удивительно бессодержательными.

И все-таки разговаривать с Ваней оказалось непривычно. Все, что он говорил, я невольно пропускал через призму его сиротства и того истошного вопля: «Заберите меня отсюда!» Но я пытался держаться с ним непринужденно и не ударяться в жалость, ведь, как говорил Горький, жалость унижает человека.

Потом я учил Ваню кидать плоские камни так, чтобы на воде они прыгали «блинчиками».

Оказывается, он этого не умел.

Когда я запускал очередной камень, Ваня спросил:

– Почему ты со мной пошел?

Я повернул к нему голову. Он смотрел прямо и требовательно.

Я помнил этот взгляд. Я помнил это мгновение. Я помнил этот характер. Я помнил этот вопрос. Я помнил ответ. Я все это уже где-то видел.

– Есть такой жанр – святочный рассказ, – проговорил я. – Перед Рождеством путник встречает малыша и помогает ему.

«Сейчас скажет про осень», – подумал я.