Весь мир исчезает, есть только губы Архипа, которые настолько горячи, что всё вокруг становится совершенно неважным.
Он, кажется, сразу даже не ждал от меня такого, но тут же перехватывает инициативу и прижимается к губам настолько сильно и голодно, что у меня из горла вырывается низкий протяжный стон.
Его широкие ладони проходятся по моей спине, сминают тонкую ткань платья, замирают на пояснице, потом спускаются на ягодицы и сжимают.
Жар проносится по венам, я чувствую, что на щеках румянец горит так, словно распускаются маковые лепестки.
— Ты мне не дала ответ, — тихо смеется Архип, проводит кончиками пальцев по моей щеке. — Но я согласен немного подождать, потому что вижу, что ты хочешь чего-то другого, очень… далекого от разговоров.
Кажется, нельзя щекам так пылать от смущения, но он прав.
Архип вплетает пальцы в мои волосы, проводит вниз, пропуская пряди. Потом приспускает свободный широкий рукав с моего плеча и прижимается к оголившейся коже губами.
Я шумно выгибаюсь. Желание распускается огненным цветком внизу живота, соображать не получается.
— Архип… — с трудом шепчу я, ибо каждое касание его губ возносит на небеса.
Он медленно стягивает ткань ниже, покрывает поцелуями руку до локтя.
— Ты такая красивая, — шепчет он охрипшим голосом. — Такая хрупкая, прекрасная девочка. Только моя.
От его слов становится так сладко, а горло перехватывает. Я не могу вымолвить ни слова.
Архип прижимается губами к моей шее, дышать становится невозможно. Кажется, после этой близости мне срочно понадобится шарфик, а то и какое-то украшение, что будет полностью закрывать засосы.
Только вот сейчас мне совершенно всё равно.
Сейчас мне совершенно всё равно, что где-то есть злобная Ляля, которая считает себя царицей мира. Все равно, что через день, а, скорее всего, придется уже завтра решать вопрос с Грушевским, который однозначно затаил обиду.
Получается только сделать рваный вдох, снова утонуть в черноте его глаз, забыть обо всем на свете.
Архип. Сейчас даже его имя звучит как музыка.