– Я к тебе в сиделки не нанимался, – проворчал тот, но пошел на кухню и все же принес граненый стакан.
Я опустошил его в три-четыре глотка, залпом. Протянул обратно шубнику:
– Повтори, будь другом.
– Чёрти что! – прокряхтел тот и снова пошел за водой. – Андрей Викторович Медведев менту прислуживает! Сказал бы кто мне такое раньше, не поверил бы и в морду плюнул.
– Хорош брюзжать, – осадил я шубника. – Я добро не забываю…
– А на что мне твое добро? Я теперь вообще, скорее всего, в розыске за покушение на начальника УВД.
– Не бзди, ты же вор, а не воришка. И не такие передряги повидал. Ничего страшного, что он тебя видел. Ну, составит, максимум, фоторобот, ну вывесят на доске информации, которую из любопытства только школьники читают.
Медведева я мог понять – ко мне тоже нет-нет, да и забегали мысли, а не зря ли я влез в эту кроличью нору. Но вида не должен показать ни за что, иначе всё полетит к чертям.
– А вдруг кто опознает меня? По этому самому фотороботу?
– Не опознает, потому он и называется субъективный портрет, раз составляется субъективно, с чужих слов. И вообще может в итоге совсем быть не схожим с оригиналом. А через месяц-другой и вовсе в памяти Сафонова морда твоя расплывется безликим пятном. Да и зарисовка твоей физиономии, уверен, особо ничего не даст.
– Это почему? – переспросил взломщик, будто даже оскорбился.
Я перевел дух и обстоятельно, как мог, ответил:
– Кем тебя представил Сафонов в полумраке коридора? Вот такой ты и будешь на криминалистическом портрете.
Я вспомнил, как в прошлой жизни много раз присутствовал при составлении фоторобота. Потерпевшие всегда описывали преступников в соответствии со своими чаяниями и страхами. В результате грабители и насильники получались кем-то вроде отмороженных средневковых ассасинов, с накинутыми на голову глубокими капюшонами и хищным прищуром пронзительных глаз.
– Есть будешь? – вывел меня из воспоминаний шубник.
– Это можно, – я с трудом поднялся, поборов головокружение. – Сейчас только умоюсь.
В дверь постучали. Три раза и настойчиво.