Он берет мои ледяные пальцы, обжигая теплом, сжимая, приводя меня в чувства.
— Женя?
— Да, да, все хорошо. Что ты тут делаешь?
Беру себя в руки, медленно вдыхаю через нос.
— Хотел тебя видеть, не мог ждать до утра.
— Зачем?
Задаю глупые вопросы. Я, наверное, должна кинуться на шею, плакать от радости, что мой мужчина наконец пришел, целовать его лицо, благодарить бога и провидение за такое счастье. Что ему и так непросто, ведь он был на волосок от смерти.
Не могу.
И не собираюсь.
Я уже была слепой овцой.
— Затем, что не мог не прийти.
— А уходил для чего?
Не узнаю свой голос: тихий, холодный. А душа в это время кричит так громко, что начинаю задыхаться.
Он молчит.
Дымов просто молчит, продолжая стоять рядом, держать за руку, нежно сжимая пальцы.
— Прости меня. Прости за все. За то, что ушел, нет — убежал на другой край страны, что не разобрался, что не поговорил с тобой. Прости, что не дал о себе знать, после того, что было между нами в деревне, прости, что наговорил гадостей, что посмел думать о тебе плохо.
Глаза привыкли к темноте, теперь вижу, какой он обросший, левая рука плотно прижата к телу, а голос и слова пробирают меня до костей. Соскучилась очень.
— Не нужно столько извинений. Если ты из-за ребенка, то не стоит. Я ничего у тебя не прошу, так получилось, что он уже есть, и он родится. Не надо ложных обещаний и клятв, мы взрослые люди и можем решить все миром и без лжи, жить нормально. Но только прошу, не обещай ничего, мне не двадцать и лимит наивности исчерпан.
Сказала, а у самой руки задрожали и голос осип.
— Женя, ты вообще в своем уме?
— Что… что?
— Я, можно сказать, в любви сейчас признаюсь, а она несет черт пойми что, — повышает голос, вздрагиваю.
Вот теперь это мой Дымов, без ноток сочувствия и трагизма в голосе. Требовательный и наглый. Володя разворачивает меня в себе, одной рукой крепко держит за плечо, он совсем близко.
— Женя, послушай, я целую жизнь не говорил таких слов женщине, сначала считал, что предам тем память жены, потом было просто некому.