– Если бы он не был таким самоуверенным, я бы мог его терпеть, – заметил Лентул Лентулу Нигеру, когда они поднимались к себе по лестнице.
– Кто-нибудь его укротит, – сказал Нигер.
– Надеюсь, я буду в том месте, чтобы увидеть это. – Лентул вздрогнул. – Завтра отвратительный день, Нигер.
– Для Цезаря, – сказал Нигер и мрачно улыбнулся. – Лукулл бросает его на стрелы.
Шесть осадных башен подкатили к самым стенам Митилены. Каждая башня была такой большой, что сотни солдат могли быстро подняться по ней и перелезть через стены, сбросив оттуда защитников.
В середине ночи Лукулла разбудили, сообщив, что за ворота города выходят шестьдесят тысяч жителей, чтобы занять позиции между стенами Митилены, рвом и осадной стеной, которую возвел Лукулл.
Затрубили сигнальные трубы, забили барабаны, заиграли горны. Лукулл призвал своих солдат к оружию, и римский лагерь превратился в муравейник.
У Лукулла имелось двадцать четыре тысячи солдат против шестидесяти тысяч митиленцев. Но среди защитников Митилены много стариков и мальчиков – как случается всегда, когда осажденный город призывает своих жителей к оружию.
– Я дурак! Я должен был подумать об этом! – в гневе сказал Лукулл Терму."
"– Кстати, как они узнали, что мы атакуем сегодня? – спросил Терм.
– Шпионы, наверное, среди лагерных женщин, – ответил Лукулл. – Потом я прикажу убить их всех. Плохо, что сейчас еще слишком темно и невозможно разглядеть, как они расположились. Я должен держать их на расстоянии, пока не выработаю план.
– Ты отличный тактик, Лукулл. Все будет хорошо, – заверил Терм.
На рассвете Лукулл поднялся на одну из башен, выстроенных вдоль стен римского лагеря, чтобы осмотреть вражеские позиции.