Много времени прошло до того момента, когда приступ закончился и Суллу можно было поднять с пола. Метробий унес его, на удивление легкого. Слуги остались приводить комнату в порядок.
Но хуже всего, как сообразил Сулла – ибо он находился в сознании и понимал все, что происходило, – было то, что его душила кровь. Она постоянно скапливалась в глотке, даже когда его не рвало. В безумном страхе от собственной беспомощности Сулла прижался к Метробию, как к спасательному кругу среди моря, глядя в это смуглое родное лицо с отчаянной мольбой.
"«Это смерть? – спрашивал он себя, заранее зная ответ. – Но я не хочу так умирать! В блевотине, задыхаясь, утратив контроль над телом. Я хочу уйти из этого мира достойно, как подобает римлянину. Я был некоронованным царем Рима. Я был коронован венцом из трав у стен Нолы. Я был величайшим человеком от Океана до Инда.
Он вспоминал о Юлилле, которая умирала одна, в луже крови. О Никополис, бившейся в страшной агонии. И о Клитумне, которая плясала со сломанной шеей. Еще был Метелл Нумидийский, задыхающийся, с багровым лицом. «Я не знал, что это так ужасно!» Далматика, выкрикивающая его имя в храме Юноны Соспиты. Его сын, свет его жизни, мальчик Юлиллы, который значил для него больше, чем кто-либо, – он тоже умер, задохнувшись.
«Я боюсь. Я так боюсь! Я никогда не думал, что мне будет страшно. Это неминуемо, этого нельзя избежать. Скоро все кончится, и я уже никогда не увижу, не услышу, не почувствую, не подумаю снова. Я буду никто. Ничто. В такой судьбе нет боли. Это судьба полного забвения. Сон без сновидений. Вечный сон. Меня, Луция Корнелия Суллы, некоронованного царя Рима, увенчанного венцом из трав, уже не будет. Я останусь лишь в памяти людей. Ибо это единственный вид бессмертия – остаться в памяти живущих.
Кровотечение продолжалось около часа. Сулла ужасно страдал. Но потом все стихло.