Так случилось, что обратно мы плыли на том же торговом судне, которое доставило нас в место изгнания. Но различие между двумя плаваниями было разительным. На этот раз мы весь день неслись с попутным ветром по гладкому морю и провели ночь, растянувшись на палубе, а на следующее утро показался Брундизий.
Вход в величайшую гавань Италии напоминает две гигантские протянутые руки, и, когда мы прошли между ними и приблизились к многолюдной пристани, нас, казалось, прижал к сердцу дорогой, давно не виденный друг.
— Откуда им знать о нашем приезде? Кроме того, разве ты обо всем позабыл? Сегодня годовщина основания колонии Брундизий — местный праздник. Тебе стоило узнать это, еще когда я избирался в консулы.
Тем не менее некоторые обратили внимание на сенаторскую тогу Цицерона и быстро смекнули, кто он такой. Весть об этом разнеслась, и вскоре внушительная толпа уже выкрикивала его имя и приветствовала изгнанника громкими возгласами.
Пока мы скользили к месту стоянки, Цицерон, стоя на верхней палубе, поднял руку в знак благодарности и поворачивался туда-сюда, чтобы все могли видеть его. Среди простонародья я заметил его дочь Туллию.
III
То, что Цицерон не узнал свою единственную дочь, было не так странно, как могло показаться. Она сильно изменилась за время, проведенное нами на чужбине. Лицо и руки, некогда пухлые и девические, стали тонкими и бледными, а волосы покрывал, в знак траура, темный головной убор.
"Первое, что тот сделал, сойдя по сходням, — опустился на колени и поцеловал землю. Только после этого поступка, свидетельствовавшего о любви к отечеству и встреченного громким одобрением, Цицерон поднял взгляд и заметил, что за ним наблюдает дочь в траурных одеждах.