Успеваю выстрелить в него из пистолета, который вдруг оказался в моей левой руке, хотя, хоть убей, не помню, когда достал его из седельной кобуры. Артиллерист роняет банник и закрывает двумя руками грудь в том месте, куда попала пуля. Так, со сложенными на груди руками, падает ниц. Я догоняю его коллегу, невысокого, но широкоплечего, который бежит странно, вприпрыжку и не собирается расставаться с пальником с дымящимся фитилем. Наверное, наводчик. Я рассекаю саблей его левое плечо у шеи. Лезвие уходит наискось до позвоночника, после чего выдергиваю саблю, замахиваюсь вновь и сношу голову третьему артиллеристу в странной суконной шапке, напоминающей смесь тюбетейки с ушанкой.
Вместо этого произношу на шведском языке:
— Сдавайся!
— Да-да, я сдаюсь! — кричит он высоким, немного писклявым, наверное, от испуга голосом и продолжает лежать, уткнувшись лицом в примятую траву.
Я оборачиваюсь, вижу драгуна из своего полка, который только что с третьего удара таки добил еще одного артиллериста, показываю саблей на лежащего офицера и приказываю:
— Охраняй его!
Вместо ответа драгун кивает.
"Я гонюсь за убегающими шведскими пехотинцами, успеваю срубить еще несколько человек, после чего замечаю, что третье шведское подразделение, образовав каре, медленно пятится к лошадям, не подозревая, что их сейчас угоняют в другое место. Четвертое и пятое тоже собирались отступить во всем правилам, но их смяла удирающая шведская кавалерия.
Наши пехотинцы, не совсем выдерживая строй, шагают нам на помощь. Их цель — враги, построенные в каре. Командир шведов в окружении нескольких офицеров скачет в середине каре на саврасом жеребце. Ему под пятьдесят. Держится уверенно и спокойно. Ему переживать особо нечего, потому что полковников принято брать в плен.