Однако лишний раз проявить недовольство боярину не дали, все-таки постельничий уже достаточно изучил характер своего хозяина, и не успело знатное лицо еще набрать воздуха в легкие, чтобы снова выразить свое возмущение, как дверь распахнулась, и в спальню шагнул Степан, возглавляя процессию дворовых с почищенной и оглаженной одеждой. Хованскому осталось только еще раз вздохнуть — нет, не заладится сегодня день, ей Богу не заладится.
Пока грузный боярин терпеливо сносил издевательство над своим телом, на которое навешивали все больше и больше тяжелых одеяний, статус, черт бы его забрал в преисподнюю, Степан делился последними новостями:
— Патрик Гордон, на прошлой седмице из своего имения пожаловал, и в тот же день к Шеину.
— Тоже мне, Лешка Шеин генералиссимус. — Тут же выплеснул недовольство боярин. — Давно ли тут по Москве пытался шустрить, а вона, покрасовался во время стрелецкой бузы и на тебе, генерал. И Гордон, немчина этот, голозадый, все царя привечает, а для чего? А для того, чтобы ересь католическую на Русь принести, а Петр и рад дружбу с иродом водить, да еще Лефорт, этот сводник… Тьфу.
Последнее совсем испортило настроение Ивану Ивановичу, это же надо, при молодой жене по срамным немецким девкам бегать. Да ладно бы молодой царь втайне бегал, со временем перебесился бы и все, так нет же, деньгой немалой одаривает. Эта девка уже и дом в немецкой слободе строит, да не простой дом, а каменные палаты, какие и не каждый боярин из знатного рода себе позволить может.
— Да, Гордон вчера на торгу за китайский фарфор, который «сервиз» называют, сибирскому купцу пять сотен рублей отдал, да и остальные немцы возле того фарфора вьются, пытаются купца усовестить. Но купец упертый попался, цену, ни в какую, не снижает, стоит на своем. А то и верно, чего ему меньше за фарфор просить? Только на торгу свой товар показал, а уже в очередь. Вон, говорят Стрешнев, тоже деньги кинулся занимать.
— Ну этот-то нище брод куда лезет? — Хмыкнул боярин.
"— Скорее всего, — согласился Степан, копаясь в перевязи тяжелого кафтана на грузном теле, — но фарфор тот и в сам деле красив. А уж императорский сервиз совсем красота небесная, уж больно затейливо расписано, и краски все разные, а не только синь изразцовая. Я когда то увидел, глаз не мог отвести.
— Говоришь, красив этот фарфор? — Насторожился Хованский.