Каждая вещь имела свою историю, дядя Геша с восторгом рассказывал, а я завидовала старинному комоду, тому, что его жизнь увлекательней моей. Назвать дядю Гешу папой язык не поворачивался, хотя я как-то спросила, может, он на самом деле мой отец, и все эти выдумки о двоюродном дедушке всего лишь выдумки, но меня заверили, что нет, он не отец.
Два года мы жили хорошо, не особо досаждая друг другу, я училась, все еще находясь в своём мирке. Я привыкла быть одна, закрывалась от мира, в училище меня считали странной, мне было всё равно.
На девушку почти восемнадцати лет я не тянула, слишком тоненькая, но уже с так некстати выросшей грудью, которую я стеснялась и прятала за бесформенными вещами. Слишком пухлые губы и огромные глаза на худом лице.
– Что ты читаешь? – голос с другого конца кухни.
Думаю, отвечать или нет.
– Ты меня слышишь? – голос с ленцой и такой нагловатый."
"Отрываюсь от учебника, смотрю на мужчину. Старше меня лет на десять, светло-русые, не короткие волосы зачесаны назад, летние брюки, светлая рубашка, нет, это определенно не охранник. Такой холодный и колючий взгляд, изучающий мои ноги, открытое плечо, задерживается на губах, а мне хочется их прикрыть руками.
Наглая ухмылка на лице, медленная походка, склоняет голову набок, рассматривает меня, как неведомого зверька, что-то там обдумывая. Он мог бы быть красивым, чертовски красивым, до одури привлекательным, если бы ни эти глаза, с холодным и жадным взглядом гиены.
– Тебя зовут Вероника, так? Я буду тебя называть Птичка-Вероничка. Маленькая, хрупкая птичка, но с такими порочными губами. Тебя кто-нибудь имел в этот сладкий ротик, а, птичка?
Я даже потеряла дар речи и в каком-то ступоре наблюдала за мужчиной.
– Ну, так что, Вероничка, – склоняется совсем близко. – Тебя кто-то имел в этот сладкий ротик? Или твои порочные губы все ещё невинны?
И тут он резко притягивает меня к себе за шею и набрасывается на мои губы. Терзает, кусает, посасывает, словно голодное животное, забирая всё мое дыхание. В горле пересохло, по спине холод.