Пожалуйста…
Выркович преданно смотрел в мутные глаза сержанта, повторял, как заклинание, признания в любви, а сам думал: «Почему здесь никто никому, не верит? Каждый сам по себе. Людьми руководит какой-то утробный страх». Сашок о себе правду знает, но за других поручиться не может. Даже за сержанта, хоть и знаком по той, прежней жизни. И все же Полуян – единственная зацепка. Без него пропадешь. Не останется даже имени в памяти людей. До Вырковича ли, если об афганской войне даже в Союзе ничего не пишут. Столько ребят сгинуло, покалечено, а все секреты.
С такими мыслями Александр, добравшись до подстилки, стал засыпать. И снова увидел Олесю. Почему она стоит посреди заросшего бурьяном поля? Почему прощально машет рукой? В глазах-васильках тоска. Губы, как у старухи, скорбно поджаты. О чем она плачет, не раскрывая рта, – протяжно, приглушенно?.. Негромкий щемящий вой разрывал душу, неумолимо вползал в уши.
Александр привстал, прислушался, втайне надеясь, что плач приснился.
– Ты что? – растерянно спросил Выркович, схватив Танкиста за плечо.
Тот разлепил веки, испуганно отшатнулся:
– Уйди. Не тронь…
– Может, надо чего? Так я…
– Сон привиделся, – ответил Танкист. – Страшный…
– Бывает. Мне тоже приснилось, будто с Олесей прощался. Олеся – подружка моя. И еще мама…
– А я сына видел, – признался Танкист.
– У тебя есть сын? Взрослый?
– Два годика было. Ходил уже. Смешной такой…
– Вернешься, в школу поведешь.
– Нет, – сказал Танкист и отвернулся.
– В школу теперь по новым правилам шестилеток принимают.
– Не увижу я его больше.
– Зря ты… – Выркович помолчал и, нарушив слово, данное Полуяну, шепнул: – Ребята побег организуют.
– Не выйдет, так и скажи прапору, – покачал головой Танкист. – Я трижды бежал. Последний раз пистолет добыл, почти до самой границы дошел…
– Ух ты, здорово! Как же снова влип?
– Так уж получилось.
– Отпустил?
– Отпустил… на свою голову. А он в деревню побежал и тревогу поднял. Нет, не судьба видно.
– Ну и дурак. Я бы убил… Но ты не отчаивайся, – с наигранной бодростью сказал Выркович. – Еще поживем.