Папа! Он живой…
— Стой, Лили!
Она отрывается от меня и бежит к отцу, но как только я перестаю её касаться, видение прошлого обрывается, и Ивар исчезает.
— Это всего лишь память этой вещи, — говорю я. — Все вещи хранят память обо всём, что с ними происходило. Эта вещь принадлежала твоему отцу, и она хранит память о нём, так же как ты хранишь память.
По щекам Лили катятся слёзы.
— Это нечестно. Я не хочу так. Я хочу, чтобы он был жив, так же как и ты.
Я снова беру её на руки и прижимаю к себе, гладя по волосам, и шепчу:
— Я знаю, дочка, я знаю.
Я касаюсь рукой сердца, чувствуя, что слова, которые я говорю дочери, как будто освобождают меня от последних оставшихся в душе тёмных воспоминаний о моём муже, оставляя в сердце только свет
и любовь.
Снова беру дочку на руки.
— Он всегда будет жить, помни об этом.
Она вытирает слёзы тыльной стороной руки и кивает. Я целую её и прижимаю к себе, чувствуя, как счастье от того, что я могу быть с ней рядом больше не скрываясь, переполняет моё сердце.
— Я больше никогда тебя не оставлю, Лили.
87
18 месяцев спустя.
Ридли
— Вставай, Барон, нечего разлеживаться, — доносится до меня хриплый голос тюремщика. Он стучит палкой по прутьям решётки, и я открываю глаза. Одинокий луч света прорезает мою крошечную камеру, вместе с Бэйлом возвещая о том, что наступило очередное утро, такое же, как пять сотен предыдущих.
— Какой смысл вставать, — отвечаю я, — если вся радость за день — это видеть твою омерзительную харю, Бэйл?
Он улыбается всеми своими 13-ю зубами и издаёт смешок.
— Извините, ваша светлость, другой хари у меня для вас нет. И, кстати, кушать подано!
Он ставит на пол поднос с едой и пропихивает его в щель под решёткой. Еда пролезет, а человек нет.
— Спасибо, дружище! Неужели опять похлёбка из гнилой пшеницы с крысиными хвостами?
— Сегодня хвосты особенно вкусные, барон! Лично для вас отбирал лучшие!
Он снова издаёт смешок, и я улыбаюсь в ответ.
— Что слышно на свободе? — спрашиваю я.
— Ничего особенного. Король объявил отбор.