Хорошо следил, они меня в упор не видели. Я ж фактуру свою менял постоянно, энто им не простой мужик-валенок, деревенщина-засельщина, чёрная кость, сермяжье рыло! Я теперича с опытом – то пьянчужкой прикинусь, то гулякой беззаботным, то половым, то нищим-побирушкою, то купчиком загулявшим, то ямщиком, а то и цыганом.
– И весь этот театр юного зрителя ты отыграл в одном костюме?
– Ну да! – от души порадовал он. – Они ж пьяные были всё время, вот и поверили. Угощали меня-а…
Я не верил.
– Митя, стоп! – Я привычно прикрыл ему рот. – Замри. Лучше даже не дыши. Подумай. Не торопясь подумай. А теперь скажи: какая нелёгкая тебя из лукошкинских кабаков в загородный монастырь понесла?
Наш младший сотрудник закатил глаза и, бешено жестикулируя, намекнул, что как бы без воздуха и с закрытым ртом хренушки он что-либо мне объяснит.
– Отомри, – сдался я.
– Дышать могу?
– Валяй, дыши.
– Благодарствую от всей души и от имени моей маменьки тоже. – Счастливо вдохнув и выдохнув полной грудью, Митяй перестал искушать судьбу и честно доложился: – В разговорах нетрезвых женихи об монастыре святой Пургении не раз говаривали…
– В смысле не разговаривали?
– В смысле упоминали вслух.
– Понятно. И?
– Ну вот и собрались они все втроём за каким-то делом сюда заявиться.
– Как внутрь попал?
– Да тут недалече калиточка. Толкнул плечом, она с петелек и рухнула. Нешто меня дверь удержит?
– Действительно, глупый вопрос, – подумав, признал я.
Если Митя считает что-либо помехой исполнению своего служебного долга, то этому «чему-либо» долго не жить…
– Отчасти ты прав, царевна Марьяна здесь была.