Такой щит частенько за счет гибкости выдерживает удар обычного стального меча, но не моей сабли. Первым ударом я почти располовиниваю щит, а вторым рассекаю тело врага, защищенного доспехом из козьих кож, от правого плеча до селезенки. Усеваю заметить смесь удивления и боли в расширенных черных глазах, которые сразу тускнеют. Точно так же убиваю второго, третьего… Последнего, в позолоченном шлеме фригийского типа, крупного, который сражается спиной ко мне, отбиваясь коротким копьем от двух фракийцев, бью рукоятью сабли по незащищенному затылку.
— Извините, что перехватил у вас такую ценную добычу! — говорю шутливо фракийцам.
— Чтоб он сдох! — плюнув на упавшего врага, бросает один из них, раненый в правую руку чуть ниже локтя, видимо, копьем моего пленника.
Я приказываю Скилуру, который должен следовать за мной на безопасном расстоянии, а оно у нас разное, его намного короче, чтобы связал пленника. Уважаю хороших воинов. Да и, как раб, он будет стоить дорого. Финикийские судовладельцы платят за крепких гребцов двойную цену.
Главные силы защитников в западной части города рубятся у ворот.
Из-за угла на нас выскакивает отряд набатеев человек в тридцать. Видимо, были уверены, что мы еще карабкаемся на стены, потому что сперва опешили, сбившись в кучу.
— Вперед! — командую я и бегу на врага, прикрывшись щитом.
Кочевники быстро очухались, устремились навстречу. Точнее, сделали по два-три шага, потому что мы были совсем рядом. Копьями они орудуют ловко. Только вот умеют сражаться в рассыпном строю и один на один. То, что отбивает твой удар один враг, а бьет в ответ его сосед слева, им непривычно.