– Если тебе, ваше благородие, кого-то порешить…
– У меня, братец Лапшин, в Доброармии убийц тысячи. Это же не война армий, а битва идеологий.
– Не пойму я, что-то тебя, ваше благородие.
– А тебе это не нужно. Ты понял, что сидишь в контрразведке?
– Сразу, как только сопляки ваши мне ребра сапогами считать начали. В сыскной к нам с уважением относились.
– У меня для тебя есть дело.
– Никак политика?
– А мне и не надо, чтобы ты политикой занимался и на митингах выступал. В Москву поедешь…
Лапшин насторожился.
– Да сядь ты, я тебя шпионить не стану заставлять. Будешь по профессии работать. Только одно: повезешь в Москву человека, представишь своим дружкам как налетчика ростовского.
– Он офицер?
– Именно. И ты этого скрывать не станешь. Был офицер, стал бандит. Нынче таких много.
– Так кровь же…
– На нем крови больше, чем на всех московских бандюгах.
– А мне что делать?
– Грабь, убивай, живи, одним словом.
– Деньги нужны.
– Будут. И не бумажки, а золото. Да добычу, то, что у грека взял, обратно получишь.
Прилуков достал из кармана кителя бумажку и вечное перо.
– Подписывай.
Лапшин прочитал.
– Это вроде стукачком буду. Нет, так не пойдет…
Прилуков достал часы, щелкнул крышкой.
– Понял?
Лапшин подписал.
– Вот и поладили. Иначе я тебе деньги не смог бы дать. Тебя умоют, переоденут, накормят…
– Курева бы.
– Возьми мои папиросы. И с Богом, в Москву.
Прилуков вышел во двор тюрьмы.
По улице шла воинская часть.
Торжественно и звонко пели трубы марш «Под двуглавым орлом».
Пел на осенних улицах альт.
Это был голос победы, славы, надменности.
– А вдруг случится чудо? – сказал Прилуков.
– Не понял, господин полковник? – поинтересовался прапорщик.
– Потом поймете.
Ялта. Октябрь. 1922 г.
Ей приснилась музыка. Щемящая и нежная. Она мучительно напоминала о чем-то, и Елена открыла глаза.
Теплый ветер, с моря, вздымал занавеску из белого тюля, и казалось, что в комнату входит женщина в прекрасном платье.
Она проснулась, а музыка продолжала звучать, наполняя комнату тихой грустью.
Елена встала, надела халат, вышла на балкон, и поняла, что мелодия доносится из открытых окон местного театра. И она узнала ее. В четырнадцатом году у Корша она играла Ирину в «Трех сестрах», и под этот вальс покидали город артеллеристы.
А после спектакля в «Яре» к их столу подошел высокий военный с узенькими серебреными погонами на щеголевском замшевом френче.