Ваша героиня из «Трех сестер» стремилась туда, но Антон Павлович не написал, попала Ирина в Москву или нет. А вы попадете, к гадалке не ходи.
Они сели пить кофе.
– Витя, а почему вы не уехали? Не смогли?
– Нет, я мог уехать. Более того, работать на ОСВАГА тянули меня…
– А что это такое, – поинтересовалась Лена."
"– Осведомительное Агентство Добровольческой армии.
– Осведомительное… Шпионом? – ахнула Лена.
– Нет это типа английского агентства «Рейтор». Это официальная журналистика. Официальная и одиозная.
– Писать.
– Писать. В эмиграцию уплыли Бунин, Куприн, Алеша Толстой, Тэффи… Да я целый час могу перечислять фамилии лучших литераторов земли Русской, я им не конкурент. А потом здесь я известный кинописатель и неплохой биллетрист, а там – эмигрант.
Казаринов посмотрел на задумавшуюся Лену, и продолжал: «Наше место здесь. Бог даст все наладится. Объявили же большевики НЭП».
– Витя пейте кофе, а я пойду, напишу письмо.
– Леонидову?
– Да.
– Передам с огромным удовольствием.
Лена вернулась через минут двадцать.
– Вот, – протянула она конверт.
– Так быстро?
– Нет, Виктор, долго, долго. Я написала ему письмо, наговаривала их, а теперь, кое-что изложила на бумаге.
– Леночка, спасибо за кофе. По секрету скажу вам, что нашему кинообозу, по приказу из Москвы, выделили два салон вагона, так, что поедете, как положено.
– А вы?
– У меня купе, со мной едет администратор и везет пленку в проявку.
– Значит, поедете со всеми удобствами.
– Вроде того.
Они обнялись.
Лена вышла на балкон и смотрела в след Казаринову.
И странная мысль внезапно мелькнула, а ведь с ним можно было бы устроить жизнь. Он более предсказуемый, чем Леонидов. Более предсказуемый и менее твердый.
У поворота улицы Казаринов оглянулся и послал Лене воздушный поцелуй. Она замахала руками.
Ах, все-таки зря она его отпустила.
Москва. Октябрь. 1922 г.
Четыре года Москва жила замерзшей и темной.
Четыре года голодал веселый московский обыватель, привыкший к шуму вечернего самовара, хрусту калачей, медовой сладости пряников.
И вдруг случилось невероятное. Большевики, собравшиеся на десятый съезд, объявили о «Новой экономической политике». Начитавшиеся за годы революции и Гражданской войны, всевозможных декретов, московские жители поначалу не поняли, чем это им грозит.
Привыкшие к тому, что любой декрет новый власти был направлен на разорение жителей, многие в испуге притихли. Но не все.