Как пришла к пониманию, что защитить своего ребенка можно лишь неусыпным вниманием к нему и любовью, что за ребенком надо следить, как за садом, удобрять, удалять сорняки и да, иногда обрезать и прореживать, пусть это и больно. Она могла бы сказать, что иногда для ребенка лучше – особенно такого болезненного ребенка, как Эдди, – думать, что он болен, чем действительно болеть. И она могла бы закончить свою тираду словами о непроходимой тупости врачей и удивительной силе любви; она могла бы сказать: она знала, что у него астма, и не имело никакого значения, что думали по этому поводу врачи и что они ему прописывали.
Но в итоге она не сказала ничего. Слишком испугалась.
– Но, возможно, нам даже не нужно об этом говорить, – продолжил Эдди. – Мистер Кин, возможно, шутил со мной. Иногда взрослые… ты понимаешь, они любят подшучивать над детьми. Потому что дети готовы верить чуть ли не всему. Нехорошо так поступать с детьми, но иногда взрослые это делают.
– Да! – с жаром воскликнула Соня Каспбрэк. – Им нравится подшучивать, и иногда они такие глупые… злобные… и… и…
– Значит, я буду по-прежнему общаться с Биллом и остальными моими друзьями и продолжать принимать лекарство от астмы.
Только теперь она поняла, уже слишком поздно, как ловко – и как жестоко – ее загнали в ловушку. Он практически шантажировал ее, но что она могла с этим поделать? Она хотела спросить, откуда у него такая расчетливость, такое умение манипулировать людьми, открыла рот, чтобы спросить… а потом закрыла.
"Но она знала одно. Да. Одно она знала наверняка: больше никогда, никогда, никогда, никогда в жизни ноги ее не будет в аптеке сующего нос в чужие дела мистера Кина.
– Мама? – прервал ее размышления его голос, на удивление застенчивый.
Она подняла голову и увидела, что перед ней снова Эдди, только Эдди, и с радостью двинулась к нему.