Свернулась клубочком на грязном коврике, стараясь занять как можно меньше места. В кабине было жарко, как в духовке, и так сильно пахло пылью, гниющей обшивкой и старым крысиным дерьмом, что Беверли пришлось приложить максимум усилий, чтобы не чихнуть или не закашлять. Она услышала, как Виктор и Рыгало прошли совсем рядом, негромко разговаривая. Потом голоса смолкли.
Беверли раз за разом трижды чихнула, быстро и тихо, приложив ко рту ладони.
Она решила, что теперь сможет уйти, если не забудет про осторожность. Собралась вылезти из «форда» уже со стороны водителя, перебраться в проход между двумя рядами автомобилей и дать деру.
Опять же, ей хотелось отлить.
«Ну же, – подумала она. – Ну же, поднимайтесь и уходите, поднимайтесь и уходите, ПО-ЖА-А-АЛУЙСТА!»
Мгновением позже Патрик заржал и зарычал от боли.
– Шесть футов! – проревел Генри. – Как гребаная паяльная лампа! Клянусь Богом!
На какое-то время воцарилась тишина. Пот тек по спине. Через треснутое лобовое стекло солнце жгло шею. Мочевой пузырь давил.
Генри взревел так громко, что Беверли – а она уже чуть ли не задремала, несмотря на все неудобства, – сама едва не вскрикнула.
– Черт побери, Хокстеттер! Ты спалил мою гребаную жопу! Что ты делаешь с зажигалкой?
– Десять футов.
– Дай сюда, – буркнул Генри.
«Уходите, уходите, тупоголовые, валите отсюда, убирайтесь!»
Патрик заговорил снова, но так тихо, что Беверли едва расслышала его. Если бы в тот испепеляющий полдень дул хоть самый слабенький ветерок, она не разобрала бы ни слова.
– Давай я тебе кое-что покажу.
– Что? – спросил Генри.
– Кое-что, – ответил Патрик. – Это приятно.
– Что? – вновь спросил Генри.
И тишина.
«Я не хочу смотреть, я не хочу смотреть на то, что они сейчас делают, и потом, они могут увидеть меня, более того, скорее всего увидят, потому что ты израсходовала всю удачу, отпущенную тебе на сегодня, девочка. Поэтому оставайся где сидишь. Не выглядывай».