О-о-о… Он хочет… Офигеть…
Черный тоже становится на колени, и его ствол оказывается прямо у меня перед лицом. Мне делать ничего не надо самой, да я и не смогу, честно!
В глазах темно, запахи, звуки, взгляд, все — смешивается, из разрозненного становясь целым, из отдельных нот — симфонией.
И вкус Черного во рту — знакомый, до последней молекулы порочный и сладкий настолько, что непроизвольно открываю рот шире. Мне надо больше его всего! Я скучала!
И, когда Серый, щурясь, наклоняется и проводит языком внизу, у меня даже крик не вырывается! Потому что рот занят, и дыхание не вернулось еще в полной мере!
Все происходящее с нами тремя всегда было чуть-чуть за гранью для меня, но теперь, после небольшого, но такого основательного перерыва, когда я думала, что больше подобного в моей жизни не случится, и даже успела привыкнуть к этому, убедить себя полностью… Теперь наша игра кажется настолько острой, настолько запредельной, что я не могу больше ничего соображать.
Но сегодня — как-то прямо основательно.
Меня берут одновременно, и это хорошо до такой степени, что сознание от наслаждения уносит прочь волной кайфа.
Я, наверно, кончаю… И, наверно, даже не раз.
Просто все происходящее, от того момента, когда мы остались тут наедине — просто бесконечный поток удовольствия. Меня трясет, выгибает, ноги сводит сладкой судорогой, и телом своим я управлять категорически не способна. И потому даже не соображаю, когда меняются братья, когда он меня берут уже по-другому, ставя на колени между собой.
Но им простительно. Они — мужчины.
Они вдвоем — мой выбор.
Наверно, лишь теперь это осознается особенно четко.
Я никогда в жизни не соглашусь быть с кем-то из них, с одним. Ни за что не смогу оставаться в постели с одним Жнецом без того, чтоб постоянно не выискивать взглядом второго, желая отразить огонь в его глазах, словить вот это выражение мрачного, острого блаженства, которое мы делим на троих.