Он притягивает мои губы к своим, и мы целуемся, кажется, целую вечность. Затем я поднимаюсь, чтобы достать влажные салфетки и вытереть нас, после чего снова опускаюсь ему на грудь.
Николай подкладывает руку под голову и наблюдает за мной с той постоянной ухмылкой, которая доступна только мне.
Она медленно исчезает, и на ее месте появляется хмурый взгляд.
— Что случилось? — спрашиваю я.
Он хватает меня за запястье, и мое дыхание прерывается, когда он снимает мои часы. Я не останавливаю его, хотя каждая часть меня требует этого.
Сердце замирает, когда он с облегчением вздыхает, увидев, что я не предался своим привычкам саморазрушения.
Я жду, что он отпустит меня, но он проводит большим пальцем по шрамам на коже, и чем больше он прикасается ко мне, тем труднее становится дышать.
Моя поганая голова начинает туманиться, и я погружаюсь в черное озеро своего психического состояния.
Я пытаюсь высвободить руку, но Николай крепко держит ее в своей, оценивая выражение моего лица.
— Помнишь ту часть, где ты больше не можешь от меня прятаться?
— Не думаю, что сейчас подходящее время…
Он качает головой, и слова застревают у меня в горле.
Прикосновения Николая становятся мягче, а голос — нежнее.
— Расскажи мне, малыш. Я просто хочу понять и помочь тебе. Если ты не будешь говорить со мной, я не буду знаю, с чего начать.
— Я в порядке…
— Что я говорил об этом гребаном слове?
— Я действительно в порядке. С этим покончено.
— Не уверен, врешь ты мне или себе сейчас.
— Ты не можешь просто забыть об этом?
— Нет, я не могу просто отпустить все, когда это огромная часть твоей сущности.
— Нет, нет, конечно, доверяю, — это потому, что я настолько доверяю ему, что до смерти боюсь его реакции.
Он бросит тебя, когда узнает, что ты сделал. Все остальные будут видеть в тебе слабака, которым ты и являешься.
Я сглатываю комок в горле, когда этот голос молотком отдается в моей голове.
— Тогда какого хрена ты прячешься от меня? — в его голосе звучит разочарование, и я хочу стереть его, хочу защитить, особенно от себя.
Потому что он не должен меня любить. Я причиню ему боль, даже непреднамеренно, но знаю, что причиню.
Но я даю ему кое-что, всего лишь часть правды.
— Помнишь, я говорил тебе, что ненавижу себя?
Он кивает, выражение его лица смягчается, и он становится совершенно неподвижным, как будто мои слова — это церемония, которую он не посмеет прервать.